– Расследованием это трудно назвать, я всего лишь вернула пропавшие деньги.
Она глянула мельком на стоявшую рядом со мной Ли Шуньянь и снова перевела взгляд на меня.
– Если мадам Чэн дала разрешение, то, пожалуйста, проходите. Но есть одно условие: нельзя фотографировать.
– Не переживайте, я беру с собой фотоаппарат, только когда дело связано с адюльтером, – сказала я и открыла сумку, продемонстрировав ей содержимое.
К счастью, сегодня, повинуясь интуиции, я не взяла с собой револьвер, иначе, чего доброго, она решила бы, что я пришла их грабить. Но к латунному кастету, который я привезла из Америки, она не проявила никакого интереса. На случай вопросов я уже приготовилась было соврать, что в свободное время с его помощью тренирую руки, но она не спросила.
Выйдя из комендантской, Ли Шуньянь повела меня в комнату, где жили она и Цэнь Шусюань.
Это было темное помещение, по размеру не больше музыкального класса. Убранство отражало то ли стремление владельцев к эстетике «природной красоты»[9], то ли слепую веру в догму: «Орнамент – это преступление»[10], но никак не напоминало жилище девушек из богатой семьи. У окна стояли два обшарпанных письменных стола, напротив друг друга у западной и восточной стены – две кровати, застеленные белыми простынями, какие я видела только в больницах. А кроме этого – лишь платяной шкаф да этажерка, на которой стоял таз для умывания. Под потолком висел светильник с абажуром, а на столе никакой лампы не было, значит, по вечерам им приходилось делать домашние задания сидя спиной к свету – донельзя глупая планировка.
Но, увидев на окне шторы из патриотичной ткани[11], я вновь подумала, что школа для девочек Святой Терезы по праву считается школой для аристократов. В государственных школах из таких тканей шили форму для учениц, а здесь она сгодилась разве что на шторы.
Ли Шуньянь положила ноты на стол слева.
На ее столе стопкой лежали книги разного формата, занимая также часть подоконника: самые большие по размеру, должно быть, ноты, а остальные, наверное, философские труды, которые читают те, кто любит Эйкена. Вероятно, для того, чтобы зафиксировать стопку и не дать книгам упасть, Ли Шуньянь поставила справа и слева по увесистому «кирпичу». Один из них – словарь английского языка, подобный тому, что героиня «Ярмарки тщеславия» выбросила из окна кареты[12], а другой – «Библия короля Якова»[13]. Еще несколько книг лежали на столе горизонтально, самая верхняя – «Именитые викторианцы» Джайлза Литтона Стрэчи, скорее всего, ее им задали на уроке английского, потому что на соседнем столе Цэнь Шусюань я заметила точно такую же.
Книги Цэнь Шусюань лежали на ее столе в беспорядке. Кроме учебников и изданий на английском языке, очевидно также служивших учебными пособиями, в подборке книг не было никакой логики, словно она покупала их с закрытыми глазами. Там были и сборник стихотворений In Memoriam Теннисона, и литография «Полного собрания китайской поэзии», изданная «Затерянной в горах библиотекой опавших листьев»[14], и даже роман о любовном треугольнике авторства некого писателя левого крыла.
– У вашей соседки широкий круг интересов.
– Вы об этих книгах? – Она мельком взглянула на соседний стол. – Наверняка все подарила Гэ Линъи, так что они показывают только ее интересы.
– Дружить с таким человеком, как барышня Гэ, должно быть, довольно утомительно: подстраиваться под ее интересы совсем не просто.
– Не думаю, что это так уж сложно, достаточно просто ничем не интересоваться.
– Как ваша соседка?
– Да, как моя соседка. – Она втиснула «Смысл и ценность жизни» среди других книг, рядом с «Теорией творческой эволюции» в переводе Чжан Дунсуня[15]. – Иногда я думаю, действительно ли все люди обладают сознанием и свободой воли, или только некоторые, а остальные живут, управляемые какими-то другими, физиологическими законами, словно ходячие мертвецы.
– «Иногда» – то есть когда общаетесь с Цэнь Шусюань?
– Да.
– Если у нее и вправду нет ни сознания, ни свободы воли, то она не будет возражать, если я загляну в ее вещи.
– Сомневаюсь, что вы что-то найдете, – сказала она. – Как бы то ни было, я прожила вместе с Цэнь Шусюань почти год и знаю, что она за человек. Она не ведет дневник, не пишет письма, не ходит к комендантше, чтобы позвонить родным. Из школы она всегда уходила только в компании с Гэ Линъи. Одежда в шкафу, кроме пары вещей, которые она привезла с собой из дома, – все подарила Гэ Линъи. И книги тоже. Если в ящике лежат какие-то безделушки, наверняка их тоже купила Гэ Линъи… Глянув на ее вещи, вы многое узнаете о Гэ Линъи, но о моей соседке, скорее всего, ничего.
9
Строчка из стихотворения жившего в эпоху Тан поэта Ли Бо (701–762/763), который за свою жизнь написал более 1000 произведений. На русский язык данное стихотворение не переведено.
11
В 1930-х гг. патриоты в Китае развернули «хлопчатобумажное движение», выступая за использование тканей китайского производства, чтобы противостоять более дешевым импортным тканям, которые наводнили китайский рынок и нанесли серьезный удар по традиционной текстильной промышленности. Ткани отечественного производства стали называть «патриотичными».