Разумеется, владельцы веселого квартала проявляли особую заботу о своих клиентах, однако наибольшего внимания удостаивались именно ойран. Ити это удивляло, ведь они же тоже были проститутками. Тем не менее владельцы разговаривали с ними чрезвычайно почтительно. Для ойран готовились особые блюда, и их почитали, словно императриц.
Каждая такая «императрица» могла содержать больше ста обычных юдзё. Ойран «Синономэ» покрывали расходы на проживание и обслуживание всех обитателей заведения, начиная с младших слуг и лакеев, поваров и прачек, прислуживавших ойран, и кончая Мохэем, который контролировал рисовый рынок Осаки: ойран обеспечивали их всех.
Сейчас в местном веселом квартале было три ойран, из них две – Синономэ и Мурасаки – принадлежали борделю «Синономэ». Ити мыла спину одной из этих «императриц». Нежность и белизна ее кожи были несравненны. Ити походила на нее только в одном: у обеих внизу не было волос. Утренний свет, струившийся в окно, падал на их гладкие лобки.
– И как там дела у господина Тоцуки? – спросила Синономэ.
– Ну, он… он ничего не делает, – ответила Ити.
Ити считала, что ему должно казаться, будто он спит в обнимку со своей внучкой. Когда она просыпалась посреди ночи, то обнаруживала, что раскинулась на футоне, а он жмется на самом краешке, словно засохшее дерево. Расписанный золотом сосуд из фарфора Сацума, где лежали его вставные зубы, отбрасывал одинокую тень.
– Немного обидно, правда? – Синономэ мыла ухо.
– Угу. Раз уж платит, то должен бы делать, что ему полагается. А так мне неловко.
– Ой-ой. Похоже, кто-то уже совсем готов.
Ити улыбнулась:
– Угу, эта мысль меня совсем не пугает.
– Ты меня удивляешь.
– Да правда, это же пустяк. Все молодые мужчины и женщины это делают. В ночь камимайри все с кем-то близки. Даже мои родители.
Смех Синономэ разнесся по бане:
– Твои отец и мать?
– Угу.
Синономэ была горожанка из Киото. Когда ткацкий промысел ее отца пошел ко дну, она попала в веселый квартал Симабара в качестве камуро[27] – как будущая ойран. В городе люди входили в гильдии, но тесной связи между ними не было. Обычно общались только с ближайшими соседями.
В сельской местности деревни фермеров и рыбаков представляли собой единый организм, похожий на одну большую семью. Всей деревне хватало одного амбара. Дети, как следующее поколение работников, были общинным имуществом. В периоды страды[28] или в разгар лова рыбы деревенские по очереди присматривали за ними и кормили. Жены и дочери также принадлежали деревне в целом. Не слишком часто – в лунные ночи десятого лунного месяца, когда все синтоистские божества отправлялись в святилище Идзумо, островитяне пользовались возможностью разбиться на пары и заняться любовью.
– Любовь под светом луны… Звучит довольно мило.
– После этого по всему острову рождаются славные малыши, – Ити изобразила укачивание младенца.
Лунный свет на обнаженных руках и ногах людей, ползущих по траве… Синономэ представилась эта картина. Ей вспомнилось слово «яго» – деревенский перепих. На секунду ей показался отвратительным и низменным подобный обычай, однако она вынуждена была признать, что система, в которой совершенно чужие люди покупают и продают близость, ничем не лучше.
– Меня не тревожит, – сказала Ити. – Это нормально.
Синономэ бросила взгляд на промежность Ити, невинно выставленную напоказ. Ее безволосые половые органы были похожи на сомкнутый глаз. «Глаз» между ног самой Синономэ был мягким и мясистым, всегда готовым открыться. У Ити он был плотно зажмурен. Внутри нее оставалась девушка, еще не столкнувшаяся с миром.
На острове Кюсю был октябрь.
Иссушающая летняя жара ушла, появились первые признаки осени.
Как-то утром в борделе поднялся шум. Ночующие клиенты обычно уходили в четыре утра, до восхода солнца. В ту ночь таких посетителей было пятеро, включая клиента Синономэ. Уход клиентов старались разнести по времени, чтобы никто из этих пятерых не столкнулся с другим у дверей. Когда наконец появился последний из пяти, старый господин Тоцука, собравшиеся его проводить онемели от изумления.
Лицо старика распухло и представляло собой синяк от век до носа. Он выглядел совершенно не таким, каким пришел. Он не произнес ни слова. Ити вышла его провожать, хмурая и молчаливая. Остальные застыли на месте, выбитые из колеи: они не знали, что им говорить. Наконец прибывший за ним рикша[29] увез его.
О случившемся срочно сообщили Мохэю, и они с Тосэ тут же прибежали к Ити. Мохэю вспомнился тот день, когда Ити лягала Синономэ и Мурасаки.
27
Камуро – совсем юные девочки, которых отправляли прислуживать и учиться у ойран. Их задачами были сопровождение госпожи на публике, выполнение поручений и помощь в обслуживании клиентов.
29
Рикша – человек, толкающий ручную тележку (также называющуюся рикшей) с пассажирами или грузом.