Суицидальные наклонности у Чонвона время от времени проявлялись с подросткового возраста – еще до того, как погибли родители. В школьные годы он даже как-то пытался совершить самоубийство, но успеха в итоге не достиг. Возможно, на самом деле ему тогда умирать и не хотелось. Это странное состояние, когда серьезного намерения покончить с собой у него не было, но мысли о суициде не останавливались, продолжалось довольно долгое время. Поначалу он предполагал, что это могло быть побочным эффектом, возникшим в ходе смягчения его детских проявлений аутизма до уровня недостаточно развитых социальных навыков, – процесс, который его родители воспринимали как чудо.
Однако, как ни парадоксально, после тщетной гибели родителей Чонвон о самоубийстве не задумывался. Все потому, что в наследство ему достались не только колоссальные долги и внезапно свалившаяся страховая выплата: помимо этого, рядом с ним оставался единственный во всем мире младший брат, о котором он должен был заботиться.
Будучи подростком, Чонвон, подобно Хемингуэю, подозревал, что он унаследовал «ген самоубийства». Это объяснило бы и завуалированный под несчастный случай суицид родителей: мол, в конце концов все дело было в генетике. Однако стоило Чонвону взять на себя ответственность за брата, от опасных побуждений удалось избавиться, и впоследствии ему даже пришла мысль, что хорошо бы совсем отмести вероятность того, что эта проблема была врожденной.
Для Чонвона жизнь без родителей не представлялась настолько романтичной, чтобы задумываться о чем-то вроде смерти. Страховая выплата целиком ушла на погашение долгов, и теперь, чтобы выжить, Чонвону приходилось браться за любую работу. Хорошо еще, что он никогда не возлагал больших надежд на учебу: теперь ему было не так обидно работать в то время, пока другие учились. А вот Чонан, наоборот, имел к этому способности, и потому, когда он решил подрабатывать репетиторством, Чонвон пылко запротестовал и заявил, что будет обеспечивать младшего брата сам. Так благодаря его стараниям Чонан доучился до магистратуры.
В том, что гибель родителей была не случайной аварией, а самоубийством, – хотя подобную версию не рассматривала даже страховая компания, – Чонвон окончательно убедился, узнав, что перед выездом отец слушал Токкату и фугу pе минор, BWV 565 Баха, самое известное в мире произведение для органа. Пластинку с композицией в исполнении Хельмута Вальхи Чонвон обнаружил только после похорон родителей: она все так же лежала на проигрывателе, словно у отца не нашлось времени убрать ее обратно в конверт. Под эту музыку главный герой фильма «Федра» мчится на машине по прибрежной дороге и падает с обрыва. Под музыку, растворяющуюся вместе с безумным воплем Энтони Перкинса[3].
А значит, это была совершенно иная ситуация, отличная от того, когда отец слушал композиции вроде «Мессии» Генделя или Мессы си минор Баха, наполненные одним лишь благоговением. К тому же Токкату и фугу исполнял Хельмут Вальха – великий музыкант, который, потеряв в шестнадцать лет зрение, неимоверными стараниями добился победы человеческого духа. Казалось бы, его пример должен был вселить в отца надежду. Должен был, но… может, у него это вызвало отчаяние из-за невозможности достичь желаемого? Конечно, Чонвону этого уже никогда не узнать. И потому он по-прежнему размышлял, по-прежнему сомневался.
В моменты, когда отца одолевали переживания или ему предстояло принять некое решение, он всегда слушал Гольдберг-вариации Баха в исполнении Розалин Тюрек. Музыка навевала на него сон, благодаря чему он мог отложить принятие решения, – это было для него чем-то вроде снотворного. Рецепт на него отец Чонвона иногда выписывал близким знакомым. Некоторые из них потом признавались, что от бессонницы не осталось и следа, и благодарили за рекомендацию такой скучной композиции. Происходило это нередко. Результат, правда, не совпадал с желаемым.
В игре Тюрек, для кого-то скучной, отец Чонвона находил таящиеся в однообразии пробелы и зазоры бытия. И время от времени эти пустоты становились для него утешением, потому что сами собой напоминали ему о том, что предстояло сделать. Как было бы хорошо, если бы в тот день он послушал не Токкату и фугу, а Тюрек. Ну или хотя бы погрузился в бесконечно повторяющиеся контрапункты[4] Чаконы Баха… В таком случае отец бы, наверное, спокойно провел ночь и смог бы встретить еще одно утро.