Вандрий запирает свой дворец на два оборота и, напевая, идет к мосту через Сену. Она хорошенькая! Он думает о Пенелопе. Она не выходит у него из головы. Нужно будет учесть этот момент при разрыве.
Он встречается со своим другом Марком, все еще возбужденным после эпизода в «Ритце». Марк – антиквар, работает вчерную из дома на улице Севр, неделями пропадает на аукционе «Друо», собирает, перепродает, фотографирует, рассылает в Сети своим клиентам фотографии находок. Его трехкомнатная квартира – настоящая пещера с грудой перевернутых рам, составленных вдоль стен, покрытых деревянными панелями. Обои отражают вкус предыдущего жильца, как и ковровое покрытие в крупную клетку, красивое, слегка продавленное кресло в стиле Людовика Шестнадцатого, разномастные стулья. На кухне склад коробок с фотографиями и страницами, вырезанными из аукционных каталогов. Марк никогда не ужинает дома, днем он неизменно перекусывает в забегаловке напротив «Друо» – три четверти часа езды от дома. Глядя на обращенные к стене рамы, можно подумать, что он прячет шедевры. Жестом фокусника Марк хватает одну из картин и поворачивает, чтобы прокомментировать. По стенам развешено то, что он не хочет продавать. Но в итоге, когда припрет, сбывает. Всякий раз, когда Вандрий приходит к нему, ему кажется, что в квартире все поменялось.
– Кто эта томная одалиска?
– Рисунок Фландрена, ученика Энгра.
– Не удалось толкнуть? Когда пустишь ее под нож? Ad casserolam![45]
– Шутишь, что ли? Это карандашная копия утерянной картины Энгра «Спящая неаполитанка», легендарное полотно, сам мэтр всю жизнь пытался его разыскать. Тот, кто откопает картину на чердаке в Неаполе или в запасниках коллекции Багенфельд – даю наводку, – сможет жить припеваючи до конца своих дней. Это парная картина к «Большой одалиске» из Лувра: блондинка европейского типа, такая же красивая, как восточная брюнетка, те же размеры, тот же стиль, написаны одна за другой. А тем временем я заполучил копию, сделанную Фландреном.
– Так ты ее хочешь продать египтянину? Похоже, он предпочитает блондинок.
– Нет, кое-что покруче. Смотри, что я нашел. Я сделал большую фотографию. А оригинал этой штуки в сейфе.
Марк жестом хирурга или медвежатника, как в старых фильмах, вынимает из плотного конверта снимок на глянцевой бумаге и протягивает Вандрию:
– Прикинь, я раздобыл последнюю сцену гобелена из Байё. Не поверишь, что там изображено: монархия, подорванная на корню, нелегитимная с 1066 года. Ну а в качестве бонуса одна деталь – кстати, гораздо больше, чем деталь, – которая имеет отношение, даже спустя тысячу лет, к несколько сомнительному положению наших голубков из «Ритца». Сейчас объясню. Это просто бомба. Поэтому я спрятал ее в надежном месте. Сперва расскажу, как я на нее напал. До меня не сразу дошло, что это значит и сколько это стоит. А потом я начал искать, кому толкнуть такую сенсацию.
– Хочешь сказать, тому, кто тебе больше заплатит?
– Музей Байё я исключил – они нищие, и королеву Англии тоже, такую скупердяйку еще поискать… Предложи я ей эту сделку, не поручился бы за свою жизнь. Ты же знаешь, как элегантно работает секретная служба ее величества, – прикончат, на кого им укажут. Тогда-то я и вспомнил об этой симпатичной египетской семейке, которая так стремится прорваться в высший свет.
То, что показывает Марк, – фотография не Гобелена, а рисунка. «Прекрасный лист»[46], вставленный в золоченую рамку с пальметтами[47] в стиле ампир. Мгновенно узнается полная развертка Полотна Завоевания – отплытие драккаров. Объективная случайность.
– Забавно, – тотчас откликается Вандрий. – Уже два месяца, как я слышу об этом Гобелене от Пенелопы. Ты знаешь, что ее туда назначила эта, как там ее зовут, директриса Музеев Франции. Похороны по первому разряду.
Лицо Марка мрачнеет. Вандрий тут же жалеет о своих словах.
– Пенни – главный хранитель Гобелена?
– Заместитель. Она ведь здорово прошла конкурс. Хочешь, покажем ей? Она, наверное, купит, если египтянин не клюнет на твое предложение.
– Шутишь? Это государственная тайна. Я даже тебе не должен был показывать это фото. Поклянись, что ничего ей не разболтаешь.
45
Шутливая латинизация французского выражения «passer à la casserole» (
47