– Юмэ-тян! – воскликнул я, едва переводя дыхание. – Это правда невероятно вкусно! Что это за перец? – с восторгом добавил я, изо всех сил вытянув шею к Юмэ, стоявшей у гриля.
– Да ничего особенного… – ответила она, улыбнувшись. – Самый обычный перец из Кабуки-тё.
Даже теперь, вспоминая тот вечер, я ощущаю неловкость, словно в груди все еще теплится легкий смешок судьбы.
«Обычный перец из Кабуки-тё?.. – подумал я с недоумением. – Хм, а разве в Кабуки-тё есть поля, где его выращивают?»
Юмэ, оставив гриль, шагнула ко мне и, сложив руки перед собой, посмотрела с почти театральной серьезностью.
– Как ты думаешь, в Кабуки-тё есть фермерские поля?
– Нет…
– Я… имела в виду, что это обычный перец из супермаркета в Кабуки-тё.
– А-а, из супермаркета… Но ведь он такой вкусный! Подобный вкус ломает все привычные представления о сладком перце.
– Очень рада за перец, – сдержанно улыбнулась она.
Я решительно покачал головой, Юмэ слегка кивнула – и на мгновение наши взгляды встретились. В этой тишине, полной какой-то невесомой тайны, будто застыл крошечный осколок вечности. Именно так рождаются воспоминания: роскошные, ни с чем не сравнимые карты памяти, оставшиеся от первого раза, когда я попробовал жареный перец.
– Вот. Простите за ожидание, – сказала Юмэ и поставила передо мной тарелку. Два горячих перца лежали рядом, словно два близнеца, еще дышавшие огнем гриля. Над ними клубился пар, и в его потоке дрожала щедрая горка сушеного тунца. Тончайшие стружки изгибались и подрагивали, словно прозрачные крылья насекомых в лунном свете, создавая иллюзию, будто само блюдо ожило.
Я довольно щедро полил перцы соевым соусом, будто хотел усмирить этот живой танец. И как обычно, осторожно откусил с основания. «Ац-ц-ц…» – задрожал я от боли, но вместе с тем смаковал мягкую сладость, распускавшуюся во рту подобно весеннему цветку.
Вкусно. По-прежнему невероятно вкусно. Но в тот день простого восторга было мало. За сладостью перца и глубиной тунца росло другое чувство – неуловимое, теплое, тревожащее. Оно тихо зрело во мне, как медленно наливающийся соком плод, и с каждой новой чашкой выпитого становилось все настойчивее.
Я несколько раз заказывал себе «Хоппи» – легкий напиток, играющий на грани пива и содовой, – и терпеливо ждал момента, чтобы поговорить с Юмэ. Но Наташа и усы-Фудзи не сдвигались с мест перед грилем, заслоняя мне путь к ней, словно две каменные статуи-стражи.
Вдруг в окне показался Мамэтаро. Он мягко мяукнул «мя-ня» и, как шутник, высунул язык сбоку, став похожим на точную копию Пэко-тян[48] с рекламных плакатов сладостей. Я полез в портфель, достал из папки лист бумаги и начал писать. Рука вела буквы неровно: алкоголь и волнение заставляли строки колыхаться, будто я писал их не на столе, а на качающейся лодке.
Юмэ-тян,
сегодня вечером приходил поздороваться Мамэтаро. С наступлением холодов кошки стали появляться реже, чем прежде. Интересно, где же они проводят эти длинные, промозглые ночи? В каких темных уголках Токио они находят себе убежище?
Мне очень хотелось бы встретиться с тобой и спокойно поговорить. Особенно о генеалогическом древе кошек. Оно запало мне в душу, я все думаю о нем. Если ты позволишь, я хотел бы попробовать написать на его основе рассказ или, может быть, сценарий.
Конечно, я понимаю, что я всего лишь клиент этого бара. Встреча наедине могла бы вызвать ненужные разговоры или проблемы. Поэтому даже встречи в стенах заведения будет более чем достаточно. Я просто хочу услышать тебя и поговорить с тобой.
И еще раз спасибо за тот раз. Я всегда такой: иду вперед, пока меня подталкивают, пока кто-то пихает меня в спину. А когда пинки прекращаются, я начинаю колебаться, и это, наверное, утомляет окружающих. Порой мне кажется, что я живу в бесконечной череде одинаковых дней и у каждого из них есть легкий привкус безысходности.
Именно поэтому я хочу услышать твою историю – твою и твоих кошек. Хочу найти в ней силу преодолеть это вязкое чувство.
Хочу тебя увидеть.
Сегодняшний жареный перец был снова великолепен.
С уважением,
Но даже после того, как письмо было написано, рука все еще не поднималась для следующего шага. Я терялся в сомнениях: стоило ли вообще передавать его? И правильно ли оно звучит? Может быть, каждое слово там неуклюже и тяжеловесно? Что, если после этого я больше никогда не смогу открыть стеклянную дверь бара?
48
Пэко-тян – девочка с веснушками и высунутым язычком, талисман японской кондитерской компании Fujiya. Ее образ знаком каждому японцу, поскольку украшает витрины магазинов и упаковки сладостей, являясь символом беззаботного детства.