Идя уже в реальности по направлению к Синдзюку, я снова – почти по-кошачьи – поднял взгляд к небу. Я шел по невидимым переулкам. У входа в этот переулок еще звенел крик Нагасавы-сана, а у выхода меня ждала синяя перьевая ручка. Шаг за шагом я двигался вперед, отыскивая нужные слова.
В большом книжном магазине Синдзюку я купил три сборника экзаменационных вопросов для средней и старшей школы. Нагасава-сан велел скупить все что есть, и мне, наверное, стоило проявить больше жадности и щедрости, но желания не было. Листая страницы, я ясно понимал, что это не та сфера, которая способна меня по-настоящему увлечь.
После покупки сборников я зашел в отдел канцтоваров и взял картридж с чернилами для перьевой ручки. Цвет – темно-синий. Немного подумав, я направился туда, куда звала душа: в отдел с вывеской «Поэзия. Танка. Хайку»[59]. Мне очень захотелось взглянуть, какие сборники стихов здесь представлены.
Сначала в руки попал литературный журнал поэзии. Я прочел несколько страниц: там были произведения неизвестных мне авторов. Одни казались понятными, но выражения вроде «Я, стоя на руках, с полным ртом железных опилок, подбираю лесть для сотни лошадей, носящихся по твоему телу» или «Все-синее-синее-синее твоя башка тра-ля-ля цвета тра-ля-ля…» ошеломляли меня. Это было интересно, но ухватить внутренний смысл не получалось. Я подумал о том, как тяжело должно быть редакторам, которые день за днем вынуждены читать такие тексты.
Все же я решил обратиться к поэтам, чьи имена звучали знакомо, и потянулся к книге Миядзавы Кэндзи[60] «Весна и Асура». Его «Ночь в поезде на Млечном Пути» я читал еще в старшей школе и был глубоко тронут; нравились и сказки – «Ресторан с большим количеством заказов», «Жизнь Гусуко Будури». В учебнике японского языка для старших классов мне встречалось стихотворение «Утро прощания».
Я ясно помню, как учитель, написав на доске «Синдзюку. Золотая улица», сказал: «Я думаю, что Кэндзи написал это стихотворение, чтобы увековечить горечь утраты своей любимой сестры. Поэтому оно такое яркое и пронзительное».
Это стихотворение я мог понять. Однако почему-то, когда наконец взялся читать, «Весна и Асура» оказалось удивительно сложным для понимания! Что было понятно, то было понятно, а что нет – про это я, кроме как «ничего не понимаю», и сказать не мог. Все сказки усваивались легко, словно свежая вода, текущая по широкому руслу, а эти стихи были до того трудны, что не верилось, что их написал один автор. То и дело, без какого-либо предупреждения, среди строк возникали непонятные химические термины и названия минералов. Задумывался ли автор о чувствах читателя? Или понимание читателя его совершенно не волновало?
Слегка недоуменно покосившись на полку, я вытащил следом сборник Хагивары Сакутаро[61]. Прочитав несколько страниц, я ощутил странную неприязнь, будто в горле застряла кость от сардины. Сборник «Кошка» был занятным, в нем сквозила особая нервная мелодия, но я бы не стал читать дальше – всюду в стихах чувствовалась какая-то неясная мне дистанция. И дистанция эта была просто огромной, как бездонная пропасть. Возможно, эта неловкость возникла именно из-за того, что я читал стоя, прямо в книжном магазине, среди шороха страниц и чужих шагов. Я предположил, что, быть может, Хагивара Сакутаро из тех поэтов, что открываются не сразу, а только когда унесешь их сборник к себе домой и позволишь словам медленно впитываться в тишину.
Затем я взял в руки Канэко Мицухару[62]. Прежде я уже читал его «Путевые заметки о Малайе и Голландской Ост-Индии» – эта книга когда-то валялась на полке в кофейне неподалеку от университета. Хотя там было много непривычных, незнакомых иероглифов, чтение захватывало, и я с упоением перелистывал страницу за страницей. Однако со стихами дело обстояло куда заковыристее! Ряды слов никак не желали укладываться в голове. В стихах описывалось разлагающееся, расползающееся человеческое тело, была зарисовка о любви, заключающейся в том, чтобы выкопать тело и обнять его. Это я еще кое-как мог понять и даже ощутил, будто передо мной открылся неведомый доселе горизонт. Но в целом я оказался бессилен перед этим текстом, словно пловец, выброшенный в открытое море.
Я попробовал почитать и Такамуру Котаро[63]. В каждом его стихотворении были особенная сила и свой ритм, некоторые выражения находили отклик если не в моей душе, то в моем разуме. Каждая из глав «Сборника Тиэко» проникала не столько в голову, сколько в сердце, и у меня возникало чувство, будто я различаю нечто вроде черного, липкого дегтя на изнаночной стороне медово-сладкой любви. Стихи Котаро о коровах, слонах и страусах тоже пришлись мне по душе: в них звучала какая-то почти детская, но оттого еще более пронзительная искренность. Хотя, не буду скрывать, некоторые из них показались мне чрезвычайно длинными.
59
Танка и хайку – традиционные жанры японской поэзии. Танка – пятистрочное стихотворение из 31 слога, хайку – трехстишие из 17 слогов, обычно посвященное мгновению природы.
62
Канэко Мицухару (1895–1975) – японский поэт и прозаик, известный как эксцентричный модернист, автор путевых заметок и радикально смелой поэзии.