Собакообразный прыгун. Уки-и! (Пристально глядит на меня, прищурившись.) Ваши чувства мне совсем непонятны, у-ки-ки! Но вам (смотрит мне прямо в глаза) лучше не думать, что все остальные разделяют ваше мнение. Подумайте, сколько людей смогут воспользоваться небоскребом, если его там построят! Если ваш разум еще молод и гибок, вам стоит над этим поразмыслить, уки-ки-ки!
Я. То, что пользуется спросом у многих, – это добро, а увлечения меньшинства – зло, выходит?
Черная свинья. Бу-у. Да что ты несешь, бу-у? (Поднимается с табурета, сопя и нависая.) Эй, а этот парень кто вообще такой, бу-у? Тебя это вообще не касается, бу-у!
Гнездо. Ну-ну, полегче, полегче… (Похлопывает Черную свинью по спине, стараясь усадить.) Все-таки мы здесь выпиваем. Давайте жить дружно. Юмэ-тян, скажи ему, чтобы не встревал не в свое дело. Прости уж его.
Я молча и резко встаю и отодвигаю табурет так, что он скрипит по полу.
Черная свинья. Ну что, бу-у? Нарываешься?
Я. Нет, я не… (Бросаю взгляд на Юмэ, затем резко выдыхаю.) Прошу прощения, можно счет, пожалуйста?
В этот момент вдруг поднимается Режиссер. Его голос звучит громче, чем надо, и будто рассекает шум бара.
Режиссер. Яма-тян прав! Гони их к черту! Эти типы мыслят только денежными категориями, они и понятия не имеют, что такое культура!
Собакообразный прыгун. У-ки-ки? (Удивленно вытягивает шею, словно обезьяна, которой только что показали фокус.)
Рядом с Режиссером медленно поднимается Хаганэ-сан. Он не говорит ни слова, но его молчаливое присутствие похоже на грохот барабана. Хаганэ-сан принимает позу бодибилдера, демонстративно напрягая свои мощные бицепсы, и мышцы у него переливаются под светом лампочек над барной стойкой.
Черная свинья. Да что это за заведение такое, бу-у?! (Оглядывается, будто ищет поддержки у своих товарищей.)
Юмэ-тян. Прекратите, пожалуйста!
Голос ее был громким, неожиданно резким. Хмель разом выветрился из головы, и я словно вернулся в трезвую, тяжелую реальность. Теперь я пишу уже в своей обычной манере. Юмэ с окаменелым взглядом смотрела то на Гнездо, то на меня. Ее левый глаз дергался. Это была нервная дрожь, выдававшая с головой все то напряжение, которое звенело внутри ее хрупкого тела. Троица в костюмах переглянулась, пробормотав: «Уходим, что ли?..»
И я вдруг отчетливо понял, что опять облажался. Не знаю, что означало это «опять», но чувство вроде дежавю собственных провалов было неотъемлемой частью меня. Будучи нерешительным по натуре – или, может, именно поэтому, – я вечно рушил все вокруг себя необдуманными, импульсивными поступками и словами. От пустяков, вроде выбора между солью и соусом для якитори, до чего-то несоизмеримо большего. Например, всей моей жизни.
И все же мощь ее левого глаза, лишенного теперь даже тени улыбки, оказалась поистине разрушительной. Я почувствовал себя так, словно на меня обрушили три ведра ледяной воды. Поспешив расплатиться с Юмэ, которая молча, с неподвижным лицом принесла счет, я тихо пробормотал:
– Прости.
Она ничего не ответила. Получив сдачу, я прошел позади посетителей, заставив всех, включая троицу в костюмах, инстинктивно выпрямиться[66]. Уже положив руку на стеклянную дверь, я вспомнил о двух сборниках стихов, так и не подаренных Юмэ. Но тут же подумал: на сегодня достаточно представлений. Пожалуй, лучше бы я вообще сюда не приходил.
Выйдя из «Каринки», я наткнулся взглядом на руины заброшенного отеля для свиданий. И воспоминания о прошлой ночи вспыхнули, оживая в деталях: как мы сидели рядом друг с другом, глядя сверху на огни Золотой улицы; как вокруг вертелись бездомные коты; как ярко сияла синева подаренной мне ручки. Ее слова о том, что говорить нужно не с толпой, а с кем-то одним, теперь казались мне очень далекими и пустыми.
Вернувшись в квартиру, я увидел на столе ту самую синюю ручку. Я убрал ее в ящик, разложил перед собой сборник задач для поступления в старшую школу. Листая страницы, я наткнулся на задачу из вступительных экзаменов по естествознанию. Задача была о сезонных маршрутах тайфунов. В ней говорилось, что летние и осенние тайфуны движутся по-разному, и требовалось выбрать «вероятный с точки зрения тенденции» маршрут из пяти изображенных на карте вариантов.
Я задумался. Разве не в непредсказуемости сама сущность тайфуна? Раз в год непременно появляется какой-нибудь заблудившийся, сбившийся с привычной тропы циклон. И пускай можно вывести усредненный маршрут, каждый отдельный тайфун движется по-своему: в зависимости от струйных течений и распределения давления именно в тот миг. Потому-то и используется формулировка «вероятный с точки зрения тенденции маршрут». Но и здесь я ясно ощутил, что теория усреднения для большинства неизбежно игнорирует каждую отдельную, неповторимую бурю.
66
В японских барах принято относиться к выходящему гостю с определенным уважением: когда человек встает, окружающие часто инстинктивно выпрямляются, словно отдавая молчаливую дань моменту.