Когда я пробую разобраться в устройстве собственного чувства одиночества, мне в конце концов кажется, что первопричина моего душевного сиротства – сосредоточенность на себе самом: я сам себе загораживаю белый свет. Сто́ит мне отвлечься от собственной персоны, мрак одиночества несколько рассеивается. (Увы, ненадолго – от себя не убежишь.)
Эти мои наблюдения по смыслу близки к изречению Иосифа Бродского – “Одиночество есть человек в квадрате”, которое в свою очередь перекликается со словами Корнея Чуковского о бессоннице: “В неспанье ужасно то, что остаешься в собственном обществе дольше, чем тебе это надо”. И точно: одиночество и бессонницу роднит чрезмерная занятость человека собой – и только собой. Кстати, “ночь” и “одиночество” и по звучанию вторят друг другу.
Но что это я все о грустном?! Сменим пластинку, вернее – перевернем: у одиночества есть и другая сторона, где оно предстает чуть ли не благом, правда довольно суровым.
Эту двойственную природу одиночества можно наглядно продемонстрировать на примере поэзии. Скажем, шедевры Пушкина в переложении на европейские языки вызывают у иностранных читателей вежливое недоумение, будто им предлагают восхититься давно знакомыми прописями, чем-то азбучным и заемным. Но для нас Пушкин уже почти двести лет – олицетворение дивной гармонии и абсолютного артистизма, ровно тех качеств, которые практически не поддаются переводу, исключения наперечет. Но ведь и мы, читая Гете, Шекспира или Данте по-русски, тоже наверняка имеем дело не с живыми, а с бумажными цветами, поскольку поэзия – узница родной речи (зэка языка). И я с некоторых пор не вижу в этом досадном обстоятельстве большой беды, даже наоборот.
И что же в этом хорошего? – может возникнуть вопрос. Это, отвечу, не хорошо и не плохо – просто-напросто таково положение вещей. В отличие от прочих, не нуждающихся в толмаче искусств (живописи, музыки, архитектуры и т. д.), поэзия волей-неволей невыразимая тайна каждого народа. “Литература, особенно поэзия, и прежде всего лирическая поэзия, – это нечто вроде семейной шутки, мало значащая или ничего не значащая за пределами своего языка”, – писал Джордж Оруэлл. А опыт или переживание, которыми невозможно поделиться, – главный признак одиночества. Но именно это и помогает любому народу оставаться самим собой, ощущать внутреннее родство, сохранять “лица необщее выраженье”, говоря словами Баратынского.
Чем не притча об ограниченных возможностях человеческого взаимопонимания?! Каждый из нас непереводим и загадочен! Как бы ни стремились мы к предельной искренности с ближайшими людьми, полное слияние душ невозможно, о чем и говорится в знаменитом стихотворении Тютчева “Silentium!”: “Как сердцу высказать себя? / Другому как понять тебя? / Поймет ли он, чем ты живешь? / Мысль изреченная есть ложь”.
Печально, но факт: быть непонятым, одиноким, не до конца переведенным – это цена, которую приходится платить современнику за право чувствовать себя личностью.
Как знать, может, настанет эра, когда стихи будут слагаться на каком-то всеобщем наречии или в них вообще отпадет надобность, рядом со словом “бессонница” в словарях появится пометка “ (устар.)”, а люди поголовно сделаются настолько участливы или, напротив, элементарны, что об одиночестве никто и не заикнется?! Впрочем, это уже будут не люди в нынешнем понимании, а какие-то совсем другие существа…
2015
Благодарность
Будем считать, что я уже рассказал для затравки какой-нибудь подходящий случай из жизни, разумеется в подчеркнуто безыскусной яснополянской манере (“Раз мальчик подарил беззубому старику яблоко, а тот ему и скажи…”).
Шутки шутками, но выслушивать изъявления признательности приятно. Правда, Иисус учил делать добро, не рассчитывая на благодарность, – “…когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая”.
Достоевский гораздо снисходительней Евангелия, и в его понимании задача существенно упрощена: “Вдвое надо быть деликатнее с человеком, которого одолжаешь…”
Действительно, вовсе не брать в расчет признательность выше человеческих сил: разве не обидно, если прохожий сбивает тебя с шага и хода мысли вопросом: “Как пройти туда-то?”, а выслушав ответ, удаляется молча. Так бы и крикнул ему в спину: “А «спасибо» кто говорить будет, Пушкин что ли?” Пушкин, кстати сказать, очень серьезно относился к таким вещам – жене он писал: “…я не хочу, чтобы могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма”[2].
2
Для Пушкина понятие “либерализм” могло ассоциироваться со сравнительно недавними кровавыми событиями – Французской революцией и последующими наполеоновскими войнами; отсюда и анахроническое словоупотребление.