– Я считаю, – со вздохом ответила Куй, – и ты, и я – мы обе растения[36], так что не стоит нам шутить друг на другом.
Лушэнь ее шутка казалась довольно остроумной, но теперь она почувствовала себя неловко, не стала продолжать и собиралась вернуться на свое место, но в это мгновение Куй схватила ее за рукав.
– Останься. Я с детства не ем себе подобных, и уж если ты сама подняла эту тему с подсолнечником, то будь добра – съешь его, и мы в расчете.
– Себе подобных? – воспользовавшись приглашением, Лушэнь уселась рядом с гостьей и спросила: – А эту Сяокуй можно съесть?
– Эту – нельзя. Неужели ты так меня ненавидишь, что готова разорвать на части собственными зубами? – Хотя Куй заговорила о ненависти, ее глаза лучились улыбкой.
– Можно ли любить человека столь сильно, чтобы желать поглотить его? – парировала Лушэнь. – Есть ли иной способ сделать это, кроме как съесть его?
– Любить человека столь сильно, чтобы желать сделать его своей частью? Интересы Лушэнь весьма любопытны.
– Ну-у… сделать себя частью этого человека – так тоже подойдет.
– А ведь сделать это весьма просто, – усмехнулась немного захмелевшая Куй. – Нужно лишь одолеть своего противника, только и всего. Я имею в виду не физические раны, а раны душевные. Сделать что-то абсолютно неприемлемое, сказать что-то абсолютно невыносимое, и тогда ты оставишь рану на всю его оставшуюся жизнь, таким образом став частью него. – Лушэнь молча выслушала абсурдные рассуждения Куй. – Вот только этого недостаточно. В конечном итоге тот, кто нанес раны, останется самим собой, не став частью другого. Чтобы пойти до конца, нужно самому исчезнуть, и вот тогда оба станут частью друг друга.
– Через собственную смерть стать частью другого? – скривилась Лушэнь. – Неужели существуют люди, которые выражают свою любовь подобным образом? В таком случае в результате такая любовь ничем не отличается от ненависти.
– Ты заблуждаешься, Лушэнь. Это и есть наивысшее проявление любви. В древности мудрые сановники, советники, которые должны были указывать правителю на его недостатки, жертвовали собой, придерживаясь следующей логики – оставить след в сердце правителя собственной смертью, таким образом они достигали цели – указать правителю на его ошибки. Таким был некогда известный военачальник царства Чу У Цзысюй, таким был всем сердцем желавший процветания царства Чу Цюй Юань. Оба покончили с собой, проявив лояльность к правителю и любовь к родине, тем самым сделав свои политические взгляды частью своих правителей.
– Цюй Юань был не совсем таким, как ты утверждаешь…
– В самом деле? – вздохнула Куй. – Ты говоришь так лишь потому, что ничего не понимаешь. Тогда позволь я расскажу тебе, каким человеком был Цюй Юань и какую жизнь он прожил!
С самого начала пиршества Бай Чжишуй беседовал с Гуань Уи, вспоминая былые дни. Куй не могла разобрать ни слова из того, о чем они говорили. Однако как только она достаточно громко произнесла последнюю фразу, то тут же привлекла внимание Бай Чжишуя. Более того, беспорядочная застольная беседа стихла – настолько всех гостей привлекли слова Куй.
– Впервые я прочла «Лисао»[37], когда мне было десять лет, и впечатление мое было столь сильным, что я вновь и вновь перечитывала его до тех пор, пока не выучила наизусть. Однако в то время мне ничего не было известно об обстоятельствах жизни Цюй Юаня. Пару лет спустя в столицу приехала чуская унюй и остановилась в нашем доме. От нее я узнала очень многое о жизни поэта, и тогда я поняла, что то, что с самого начала показалось мне понятным, возможно, было истолковано мной неверно. Прошла еще пара лет, тогда я, наконец, ознакомилась с полным собранием сочинений Цюй Юаня и почувствовала, что, возможно, мое первое впечатление, составленное о нем, было самым верным, поскольку при первоначальном прочтении я еще не была знакома со всеми слухами и легендами, ходившими вокруг его судьбы и биографии, и воссоздала образ автора, его жизненный путь и переживания, основываясь исключительно на фактах, изложенных в «Лисао», поэтому мое восприятие имело немало различий с общепринятым представлением о Цюй Юане. Самое большое противоречие, изложенное в биографии Цюй Юаня, – это вопрос его половой принадлежности. По моему мнению, Цюй Юань была не только ученой, но вместе с тем и унюй, участвовавшей в обряде жертвоприношения в царстве Чу.
– Унюй?
В зале раздались удивленные возгласы, а также возгласы возмущения и негодования, вновь стало очень шумно. Куй тем не менее совершенно спокойно кивнула.
– Прежде всего, позвольте мне проанализировать автопортрет Цюй Юаня, составленный на основе его произведений. В «Лисао» автор в большей части пишет о себе как о женщине. Например: «А меня обвиняют в распутстве толпы женщин, полных зависти к верности и красоте моей»[38]. При детальном анализе текста можно обнаружить, что Цюй Юань фактически называет себя унюй. Она пишет: «Мой бесстрашный пример – Пэн Сянь – всегда предо мной»[39] и «Как Пэн Сянь, и я в быстрине речной утону»[40]. Если сопоставить Пэн Сяня, который упоминается в тексте, а также «Сянь, колдун, говорят, ввечеру сюда приходит»[41], то можно предположить, что автор отсылает нас к У Пэну и У Сяню, которые упоминаются в «Ши Бэнь». Оба являются легендарными колдунами: один из них изобрел искусство врачевания, а другой – различные способы ворожбы и гаданий. Все вышесказанное – первое свидетельство того, что Цюй Юань считала себя унюй.
36
Игра слов. Иероглиф 申 (шэнь) в имени героини в сочетании с иероглифом 椒 (шу) «дерево» означает «перечное дерево» или «коричное дерево».
37
«Лисао» – китайская классическая поэма известного поэта и государственного деятеля царства Чу Цюй Юаня. Поэма содержит 372 строфы и примерно 2 400 знаков, что делает ее одной из самых больших поэм, дошедших до нас со времен Древнего Китая. Дата ее создания точно не известна, но считается, что она была написана после того, как Цюй Юань потерял государственный пост в Чу и стал изгнанником.