Се Ижань постучалась к Чжоу Вэй, сперва барабаня по ножке ее стула, а затем тыкая ее обратным концом ручки в склоненную над партой спину. По выходным она появлялась в подъезде, где были сложены угольные брикеты в форме сот, и упорно колотила в дверь квартиры.
– Чего так долго! – недовольно ворчала она и вытягивала изо рта длинную липкую ленту жвачки, словно показывая балаганный фокус. Правда, потом Се Ижань быстро запихивала жвачку обратно, беззаботно смеясь в лицо собеседнице, а после просовывала пухлые руки под мышки Чжоу Вэй и вталкивала ее обратно в квартиру, словно беря в заложники.
Они сразу шли в спальню, словно парочка неверных влюбленных, жаждущих немедленно приступить к делу. Они скакали на сеточной койке Чжоу Вэй, взлетая в воздух и опускаясь обратно. Кровать громко скрипела под их тяжестью, жалуясь, что вот-вот умрет от натуги, но и они рисковали умереть, правда от хохота. Наконец девочки выпрямлялись, присаживаясь на край койки, и хлопали себя по груди, жадно хватая ртами воздух. Провод наушников раздваивался, создавая ощущение той близости, какая бывает, если пить коктейль через одну соломинку. Повалившись на кровать, они слушали Аврил Лавин и «Битлз», слушали Ло Да-ю[9] и Стефани Сунь[10], слушали, как в ушах раздаются пронзительные вопли Мэрилина Мэнсона, так и сочащиеся крамолой. Провод наушников был сродни оголенным кровеносным сосудам, он на время превращал подруг в сиамских близнецов, пока не заглядывала Чэнь Сянлань и не разделяла их.
– Вы домашку сделали?
Чэнь Сянлань даже не проходила в комнату, оставалась стоять в проеме, прислонившись к дверному косяку. И тон у нее был шутливый, совсем не серьезный. Девочки уныло протискивались между письменным столом и стульями, словно сдутые мячи, которые вяло перекатываются по земле после пинка. Открыв для виду учебники и тетради, они недовольно впивались глазами в плотный типографский шрифт, пытаясь продраться сквозь его дебри. Но буквы превращались в разнокалиберные черные ноты, которые, прихрамывая, подпрыгивали вдоль белого листа. Ноты спрыгивали на колени подруг, подбивая четыре ноги с тайным озорством подергиваться под столом. Подружки понимали, что совсем скоро все вернется на круги своя, потому что у Чэнь Сянлань «нет времени на детей».
В тот год, когда Чжоу Вэй пошла в седьмой класс, Чэнь Сянлань, как по мановению волшебной палочки, превратилась из попавшей под сокращение сотрудницы во владелицу небольшого бизнеса. Ей удалось наскрести денег из собственного выходного пособия и пожертвований добрых людей, и она открыла чайную. Небольшое помещение площадью чуть больше десяти квадратных метров едва вмещало четыре стола для маджонга. В углу стояла угольная печь, на которой всегда пыхтел чайник с кипятком, готовый заварить чай для посетителей, – одна из немногих вещей в заведении, имевших хоть какое-то отношение к чаю. Чэнь Сянлань днями напролет сидела у очага, лузгая семечки и поглядывая за ситуацией за игорными столами. Когда для партии не хватало четвертого игрока, она бросала семечки на край стола и занимала недостающий угол, словно заплатка. Игра в маджонг – самая глубокая форма погружения в медитацию. Даже сидя на краешке жесткой холодной скамейки, можно было играть до самого рассвета, позабыв обо всем. Деньги перетекали из одного кармана в другой, никотин циркулировал от носа к легким, хозяин маленького ресторанчика по соседству то исчезал, то появлялся с эмалированными мисками в руках, а глазницы игроков давно обратились в деревянные столы, покрытые зеленым сукном и способные вмещать в себя только круговорот фишек. Комбинации игральных костей, выигрышные пары, одинаковая масть – удача была нарезана на квадратики и ожидала, когда сложится панг, конг или чоу[11].
Журчание тасующихся фишек казалось таким знакомым, совсем как шум морского прилива в ту далекую ночь. Волны накатывали на пляж из темно-зеленого полиэфирного сукна, а потом отступали обратно. В двадцать с небольшим Чэнь Сянлань побывала на берегу моря вместе с Чжоу Вэйхуа в составе группы инспекторов. Однажды глубокой ночью они сбежали из гостиницы, где размещалась группа. Спотыкаясь, они шли по ужасно узкой сырой пропахшей рыбным запахом тропинке, пока вдруг не свалились на белый, как фата невесты, песок. Неподалеку в холодном свете луны рокотало море – точно так же при свете дня ни на минуту не умолкал руководитель их группы. Ассоциации, метафоры, шутки, остроты счастливыми песчинками непрерывно сыпались на пляж. Влюбленные со смехом катались по песку, а потом замерли, прижавшись друг к другу губами, с замиранием сердца пробуя на вкус бурлящие в их устах волны, и уже через миг обоих затянуло в пучину страсти. Чжоу Вэйхуа уложил Чэнь Сянлань на большой черный камень. С его высоты море простиралось необъятной пустошью. Луна серебряным блюдом висела в небе над дикой пустыней, как и за тысячи лет до этого. Чжоу Вэйхуа тут же подумал о вечности и о любви, посчитав, что они похожи.