– Вот как он меня ударил: от одной затрещины на пол повалилась.
Следы меркурохрома были слизаны бумажным платочком, и на их месте осталась только свежая бледно-розовая ранка. Этой же салфеткой, измазанной лекарством, тетя вытерла слезы, а потом шумно высморкала в нее злые сопли. Склизкие красно-белые комочки салфеток один за другим летели в мусорное ведро, валясь друг на друга беспорядочной кучей, которая могла бы сойти за следы убийства.
– Разве человек может так поступать?
Третья тетя протянула руку: на коже у нее клубились темные тучи, появившиеся как раз после ливня из кулаков. Чжоу Вэй вспомнила, как она в первый раз увидела третьего дядю. Присев на корточки перед группой детей, он с улыбкой вытянул перед ними два кулака и предложил угадать, что и в какой руке он прячет. Пять или шесть пальчиков взметнулись над кулаками, не в силах сделать выбор. Затем улыбка пропала с лица дяди, он еще крепче стиснул пальцы и обвел взглядом ряд детских лиц перед собой, каждое из которых было не больше его кулака. Он провозгласил: «Ставки сделаны, ставок больше нет!» Связанные вместе пять слов хлестнули плетью, и пальчики быстро отпрянули, послушно сложившись рядами, словно фишки. Затем кулаки медленно раскрыли тайну: две горсти ярко-желтых лимонных конфет, помятые и засохшие, лежали в ладонях, измученные ожиданием. «Каждому по одной», – снова вернулась улыбка третьего дяди. Дети, галдя вразнобой, точно птицы, живо расхватали все конфеты, а Чжоу Вэй осталась ни с чем. Оказалось, у кулачной игры третьего дяди нет правил.
Две невестки третьей тетушки сидели на противоположном конце дивана, словно на другой чаше весов, и пытались выровнять ситуацию:
– Уж лучше не перечь ему, страдаем-то всегда мы, женщины.
– Да-да-да, мужчине завсегда поорать надо. Если бы ты под него подстраивалась, разве дошло бы до такого?
– У моего мужа тоже характер скверный: если начать с ним спорить, конца и края не будет.
– А у других дома разве лучше? Мужики – они все одинаковые.
Едва вторая тетя заканчивала реплику, тему подхватывала жена ее младшего брата. Уподобившись вязальным спицам, обе петляли и так и эдак, сплетая из слов свитер увещевания и пытаясь натянуть его на третью тетю: «мол, ничего страшного, если тесноват, вот разносишь – и будет тебе впору». В комнате царил своего рода супружеский прагматизм. Тетушки перечисляли способы, выискивали уловки и делились опытом, словно проповедовали людям, стоящим на пороге смерти, и рассказывали о чудесах, свидетелями которых им посчастливилось стать. Ну а масса проколов, которая попадалась в этих чудесах, преподносилась как отверстия, через которые проникает свет.
– Да ни в жизни! Он у меня еще попляшет. – Третья тетя сгорбилась на диване, упрямо сопротивляясь их напору. Переглянувшись, две другие тети замолчали. Старшая из них принялась отряхивать штанину от непонятно откуда взявшихся пылинок, а младшая стала потихоньку прихлебывать чай из чашки, то делая глоток, то дуя на чай и разгоняя чаинки. Чэнь Сянлань, опустив глаза, колола грецкие орехи: звук был такой же, как у деревянного била в виде рыбки[23]. При ударах скорлупа дробилась на мелкие части, и орехи превращались в проломленные головы, внутри каждой из которых скрывалось морщинистое ядро – полный мучений мозг.
Мозги орехов поместили в белую эмалированную миску, добавили к ним гастродию[24] и пропарили на медленном огне. Когда все было готово, остальные тети ушли, оставив третью тетю спокойно засыпать на диване. Чэнь Сянлань попросила Чжоу Вэй принести что-нибудь, чтобы укрыть ее. Чжоу Вэй вынесла из спальни толстое одеяло, и когда ее мама накрывала им третью тетю, та вдруг открыла глаза. При виде Чжоу Вэй она снова расслабилась. Ее взгляд блуждал по лицу девочки, чем-то похожей на нее саму, словно пытаясь распознать, должна ли Чжоу Вэй что-то понять или уже поняла.
Но тут тетя сказала, словно изъявляя последнюю волю:
– Не будь потом такой, как я или твоя мама. Держи ухо востро.
Чжоу Вэй кивнула с послушной миной, хотя так толком и не поняла, что означает это «потом». Изнуренный вид тети напомнил ей об одной невероятной новости из газет: в последний момент перед авиакатастрофой одна женщина высоко подняла на руки свою дочку, чем спасла ее от гибели в результате крушения самолета. Увидев кивок племянницы, третья тетя, как будто успокоившись, закрыла глаза и поплотнее закуталась в одеяло, надежно запеленав саму себя. В коконе из одеяла она напоминала старого младенца.