А дальше настала новая жизнь. Первая отметка двадцать первого века наложилась на пожелтевший срез двадцатого столетия. Трещины на губах зажили, пятна от синяков смыло время, восстановив безукоризненную белизну стен. В редкий вечер Праздника фонарей[25] выпрямившаяся белая фигурка третьей тети сидела за обеденным столом в компании заискивающе улыбавшегося третьего дяди. Подцепив жирную куриную ножку, он положил ее в тарелку супруги. «Подобное лечится подобным»[26], – подумала Чжоу Вэй. Она проследила, как рука третьей тети и куриная ножка сплелись между собой, постепенно став единым целым, а потом вновь разделились в пиале из белого фарфора.
Старший дядя, сидевший во главе стола, сделал глоток байцзю[27] и заговорил первым:
– Ссоры да раздоры в паре неизбежны, но потом-то надо жить мирно.
– Нельзя никого бить. Когда мужчина бьет женщину, это неправильно, – поддакнул второй дядя, забыв, что старший дядя тоже бил жену. Однажды полненькая старшая тетя после мужниного пинка кубарем полетела с лестницы четвертого этажа на третий, словно опрокинутая кадушка, натыкаясь то на стены, то на перила. И сейчас она вновь вкатилась в мозг старшего дяди, расплющив его мягкий гиппокамп. Тем временем Цзялэ с энтузиазмом раскручивал стеклянный поворотный столик. У старшего дяди зарябило в глазах от блеска фарфоровых чашек и вращавшейся перед мысленным взором старшей тети. Прикрикнув на племянника, он схватился за диск поворотного столика и наконец смог остановить кружение. Подняв глаза, старший дядя увидел сидевшую напротив него третью тетю, которая пережевывала еду, опустив взгляд в тарелку.
Старший дядя прочистил горло и снова взял слово:
– И ты тоже поумерь свой характер. В нормальных семьях шумят да воюют лишь по всякой мелочи, и дело с концом.
«Шумят» и «по мелочи» зажали слово «воюют» между собой, сделав его неприметным: отличный филологический трюк для отвода глаз за столом. Когда третья тетя уже собиралась открыть рот, чтобы возразить, ее крепко приобнял за плечи муж и, посмеиваясь, выступил миротворцем:
– Братец, это пойдет нам только во благо. Я был неправ, так что впредь приглядывай за мной.
Лицо старшего дяди потемнело, и теперь врагом для него стала младшая сестра.
– У нее с детства отвратительный характер. Когда отец был жив, она и ему шла наперекор.
– Раз уж ты старший брат, отчего же не уступишь младшей сестренке?
Слова второй тети вызвали взрыв всеобщего веселья. Смех упал на поворотный столик, и два пальца Цзялэ вновь принялись его раскручивать, словно карусель хохота: настоящий парк развлечений для юаньсяо[28], дружная семейная трапеза. На фарфоровом блюде перед третьей тетей лежала наполовину обглоданная куриная ножка, будто обреченное коричное дерево, выросшее на луне. У Ган из раза в раз бил по нему топором, и появлялись зарубки, но вскоре зарастали вновь[29]. Чжоу Вэй внезапно поняла, что сменяющиеся лунные циклы с самого начала служили для тети вечным проклятием.
– Почему дядя с тетей не разводятся? – По дороге домой Чжоу Вэй тащилась за матерью, словно длинный вопросительный знак.
– Ты же совсем ребенок, к чему такое любопытство?
– Да я уже в среднюю школу хожу!
При этих словах Чэнь Сянлань застыла. Куда больше вопроса Чжоу Вэй ее озадачило, как это дочь вдруг так выросла.
– Сколько бы лет тебе ни исполнилось, в моих глазах ты всегда будешь ребенком.
Слова мамы стекали с губ, будто смола. Чжоу Вэй облепляла вязкая материнская любовь, и она превращалась в вечное дитя.
Глава 3. Игра с ботинками
Однажды она уже видела пару огромных кожаных ботинок. В одну из ночей, когда Чжоу Вэй почувствовала неудержимое бурлившее внутри желание справить нужду, внезапный прилив энергии в теле заставил ее покинуть комнату, крадучись и спотыкаясь в темноте. В тусклом коридоре два гигантских ботинка складывались в пару противоположных гексаграмм[30]: трудно было определить, сулят они удачу или беду. Судно «Башмаки-близнецы» прибыло бесшумно, по-видимому воспользовавшись временем сна и отдыха Чжоу Вэй, чтобы тайком пробраться в гавань. Черный как смоль массивный корпус судна резко выделялся на фоне стоявших на якоре пары лодочек цвета паприки, белых теннисных туфель и тапочек с кроличьими ушками. Причудливый гость с неясной целью и подозрительными повадками бесцеремонно занял половину акватории маленькой гавани, словно был ее хозяином: уж точно не подлый шпион, а дерзкий захватчик, приплывший сюда в ночи на веслах, водная рябь от которых беззвучно рассекала вязкую темноту, облегчая вторжение. Забив тревогу, стражница Чжоу Вэй опрометью бросилась в лагерь правительницы города, Чэнь Сянлань, чтобы доложить о нападении. Но когда она собиралась толкнуть дверь, ее саму оттолкнул ритмичный скрип. Застигнутая им врасплох, девочка едва не споткнулась, но все же умудрилась ухватиться за последнюю ноту в колышущемся поскрипывании. Стоя впотьмах, она скептически прикидывала, что же за звук это может быть, поглаживая его очертания и текстуру. Ощущение дежавю причалило прямо в ее приставленную к уху ладонь: она уже мельком встречала этот звук в доме старшего двоюродного брата, в душной, пропахшей потом гостиной.
26
Один из принципов древней китайской медицины, упомянутый в «Трактате Желтого императора о внутреннем».