А еще там были разговоры, призванные поддразнивать детей.
– Что, если твоя мама приведет тебе нового папу?
– А братика хочешь?
– Братик – это так здорово! У тебя появится человек, который потом всегда тебя поддержит.
– Вот только, если родится братик, маме, возможно, уже будет не до тебя…
Подтрунивания и колкости непрерывной чередой подбрасывались в воздух, а Чжоу Вэй, как новоявленная циркачка, пыталась поймать их, задрав голову и разинув рот. Ее соперники были хитры, а ей явно недоставало ловкости; они стремились воспитывать и управлять, а ей хотелось поскорее от них отделаться. Исход был предсказуем: подброшенные горошины шуточек одна за другой валились на пол, а она даже специально наступала на них, привыкая отыгрывать роль плохой ученицы.
– Я не хочу братика!
– Если он появится, выкину его в мусорку!
– Мама меня не бросит!
Все это было простым ребячеством, но знающие люди, которые видели Чжоу Вэй насквозь, с улыбкой утверждали:
– Ты запоешь по-другому, когда у тебя взаправду появится братик.
Братик Шредингера, скрывавшийся то во вздутом, то в плоском животе Чэнь Сянлань, был связан с Чжоу Вэй кровными узами и в то же время являлся ее заклятым врагом. В течение долгого времени ее жизнь была наполнена сплошной тревогой: телефонные разговоры, молчание, рвота, поздние возвращения домой. В кошмарах воображения шипел и изрыгал дурные вести клубок змей на дне чаши[31]. Возможно, младший брат уже сформировался внутри Чэнь Сянлань – этакий маленький ремейк Цзявэя из семьи старшего дяди. Настанет день, когда он, точно хвост, выползет из ее тела с гордым и нарочито серьезным видом, тогда как Чжоу Вэй станет сброшенным бременем геккона, выкинутым за ограду, бесполезным и усохшим атавизмом, на который всем будет наплевать. Намерения ее братика воспринимались злыми, но и ее помыслы были нечисты. Они бы точно не смогли шагать рука об руку под знаменами одной матери, как сестра и брат.
Однако братик так и не появился. Появился только насыщенный красный цвет, который приклеился к губам Чэнь Сянлань. Летними вечерами он сливался в единый марш с приторно сладким ароматом бальзама с магнолией, алым платьем и цокотом высоких каблуков: великолепный, восторженный, шумный, с примесью смятения, он разливался кипящими бурными волнами, а под практически черным ночным небом за полуприкрытой дверью косо повисал силуэт незнакомца, как в сцене из фильма «Тайная жизнь моей матери». Из простой хлопковой ткани, прошитой плотными стежками, высовывалась таинственная ниточка, будто намекая, что все не так просто. Но прежде чем Чжоу Вэй постигла принципы связности тканого полотна, Чэнь Сянлань аккуратно отстригла подсказку.
Гладкий и ровный портрет средневековой Мадонны с безмятежным Младенцем на руках. Даже если на нем проступили трещины, их можно списать на время. К тому же невозможно полностью избежать скверного климата, случайных ударов, суматохи и вспышек камер. Даже можно сказать, что образ матери от этого становится еще более священным и сияющим: величие, истерзанное невзгодами. В этом и заключается секрет материнского портрета. Есть некая первозданная мать, которая охватывает всех конкретных матерей и размывает их контуры, начиная с образа матери в речи и в итоге превращая в стандартный продукт, точно вписанный в плотно подогнанную рамку со скромной этикеткой в правом нижнем углу.
Раз есть портрет матери, то есть и портрет дочери. Черновой вариант портрета Чжоу Вэй сложился к ее шестнадцати годам. До этого ее долго щипали и мяли, словно гончарную глину, перекраивая и так и сяк. Образцовая модель создавалась под прерывистую диктовку Чэнь Сянлань: достижения, характер, речь, отношение к труду… Каждый из критериев утверждался заранее, и во всех случаях он должен был только улучшаться и ни в коем разе не ухудшаться. Дочь походила на бутылку, горлышко которой неизменно сужается, тогда как корпус готов послушно вместить в себя всё. И хотя в реальности существуют упрямые люди, которых невозможно прогнуть под себя, Чжоу Вэй определенно не принадлежала к их числу. Она почти всегда покорно принимала руки, которые стремились ее контролировать, вылепить по-своему; она заискивающе выгибалась и расплющивалась, чтобы приблизиться к идеальному состоянию, поскольку понимала: мир делился на внутреннюю и внешнюю стороны, и одна другую не обязана повторять.