Современное наследие древней любви, «каменная дева, ждущая мужа»[43], выросшая посреди коридора учебного корпуса для старшеклассников, – как оказалось, дофамин служил своего рода отвердителем. Затвердевшая Се Ижань превратилась в совершенно нового человека, кристально чистого, которого было видно насквозь, как скульптуру, созданную в царстве льда и снега и открыто являющую себя миру. Хэ Фан стал буквой «икс», уникальным кодом, предназначенным только для Се Ижань и Чжоу Вэй, прочным мостом Золотые Ворота. Се Ижань, подхватив подругу за руку, носилась по этому мосту туда и обратно, прямо как когда-то они вместе выбегали за ворота школы. Се Ижань верила, что Чжоу Вэй снова разделит с ней тайную радость, но та видела лишь бесконечность моста Золотые Ворота.
Вместе с нескончаемым летом нескончаемые листки контрольных работ в чернильных кляксах складывались в длиннющий белый ковер, покрытый следами ног, которые то топтались по нему в нерешительности, то неслись куда-то второпях. Вечерние занятия по самоподготовке увеличились с двух уроков до трех, и лица учеников стали безжизненными, как у рабочих, спускающихся на лифте в шахту на беспредельную глубину, разделяя с товарищами молчаливый путь. И лишь когда полдесятого звенел звонок, толща времени вдруг истончалась, а его течение ускорялось, относя подруг к устью реки, где их, зевая в свете тусклой лампочки, уже ожидал хозяин киоска с малатаном[44].
Чжоу Вэй, однако, не спешила возвращаться домой: в чайной Чэнь Сянлань азартные игроки вели ожесточенные бои под лозунгом: «Победитель определится до рассвета!» Книжный магазин «Успешная учеба», находившийся за пределами школы, еще не закрылся. Его владелец всегда дремал в ротанговом кресле за кассой, склонив голову набок. Чжоу Вэй не раз казалось, что это просто чучело для отпугивания книжных воришек, у которых пусто в карманах. Из-за этого она чувствовала угрызения совести, когда, проведя пальцами по корешкам книг, выбирала самую странную и, как бедный ученый, читала ее, стоя в проходе. Но покупала она только пару тонких журналов в определенные дни каждого месяца. Журналы были либо мягкими и гибкими, как тельце рыбы-сабли, либо достаточно маленькими, чтобы спрятать их в мешковатых рукавах школьной формы. Чжоу Вэй приносила журнальчики домой крадучись, будто приводила постыдного любовника: просочившись через дверную щель, она поскорее запихивала их под матрас кровати.
Чэнь Сянлань обожала наводить порядок в квартире, которая стала похожа на пустынный каменный лес. Любые безделушки подвергались гонениям и помещались в выдвижные ящики или шкафы. Дозволялось остаться только отполированной мебели, громоздившейся подобно высоченным скалам. Даже крошечной спальне дочери и той не удавалось спастись от еженедельной уборки с полным форматированием. Вот почему Чжоу Вэй никогда не считала эту комнату своей в духе Вирджинии Вулф[45]: это была казарма, в которой когда угодно могли взвыть сирены, а приближающиеся шлепки сланцев Чэнь Сянлань служили подавляющим волю предвестником, вынуждающим вернуть вещи на свои места, прежде чем повернется дверная ручка. Покупать книги не дозволялось. Чэнь Сянлань испытывала отвращение к любой литературе, не связанной с учебой, неизбежно вспоминая о Чжоу Вэйхуа, который целыми стопками возил книги в велосипедной корзинке и спускал на них бо́льшую часть месячной зарплаты, буквально возводя из томов золотые чертоги. Но когда Чэнь Сянлань пыталась жаловаться, он называл ее своей красавицей, доставшейся ему через чтение[46]. Тут Чэнь Сянлань нечего было возразить: поначалу ее, бесспорно, привлекал его образ интеллигента в очках. Но со временем утонченные манеры любовника превратились в жужжание комара, надоедливо кружившего над протухшими воспоминаниями, которые нельзя ни прогнать, ни извести. Оставалось только перенести свою ненависть на книги, устроив из их уничтожения эмоциональную терапию. Символизм этого действа Чжоу Вэй поняла гораздо позже, когда правила уже заполнили ее жизнь, вынуждая осторожно маневрировать между ними. Например, если мать возвращалась домой глубокой ночью, девочка, спрятавшись под одеялом, как в мышиной норке, тайком переворачивала запретные страницы с осторожностью патологоанатома, превратив руку в пинцет, которым исследовала каждое слово.