Словно двуликие близняшки, одна из которых захватила день, а другая взяла в заложники ночь, лучшие подруги делили меж собой даже любовь, словно только так могли по-настоящему понять чувства друг друга. Бурная любовь Се Ижань напоминала извергающуюся из вулкана лаву, тогда как у Чжоу Вэй мрачно клокотала под толщей земной коры магма. И любовные послания они сочиняли тоже вместе.
В июньской духоте класса учитель, заложив руки за спину, стоял за кафедрой и рассказывал о том, как карп перепрыгнул врата дракона[47], а внизу на декоративных горках из учебников лежали полумертвыми пятьдесят или шестьдесят искусственно выведенных мальков. Стрекотание цикад и скрип лопастей электрического вентилятора сливались в водоворот дремы, и головы одна за другой склонялись перед стремлением провалиться в сон. Каждый иероглиф становился крупицей корма, и метод насильственного кормления уже успел принести первые плоды: рыбки в пруду, оглушенные внезапно нагрянувшей в начале лета жарой, трепыхались в воде, пытаясь выскочить на берег. Се Ижань распростерлась на парте соленой рыбиной, а перед ней раскинулся ворох разлинованных листочков для писем, похожих на кучу пестрых носовых платков. Се Ижань переживала из-за размера кончика шариковой ручки, не зная, какая ширина линии сможет лучше передать ее нежное, но в то же время могучее чувство. Рядом лежал шаблон любовного послания, написанный Чжоу Вэй: словесный лабиринт, сооруженный при помощи множества цитат и отсылок. Непорочность, искренность, жизнелюбие, одиночество… Чжоу Вэй почти злорадно издевалась над словами, превращая цветистые фразы в строительные блоки разных форм и складывая их друг на друга, чтобы возвести храм любви Се Ижань – долгий и трудный архитектурный проект. В этом храме Хэ Фану поклонялись как образу золотого будды, окутанному фанатичными раздутыми иллюзиями. Чжоу Вэй потратила целый вечер, чтобы вылизать каждый кирпичик словесной кладки, превратившись в паломника, прошедшего долгий и тяжелый путь в Иерусалим, она шептала молитвы и изливала душу в самых страстных признаниях, одновременно сохраняя безучастность рассказчика.
Но если сорвать мишуру из красочных эпитетов, взору предстала бы голая правда: Чжоу Вэй совершенно ничего не знала о Хэ Фане. Тот материал, которым она владела, был не более чем обрывочными домыслами. Она сама сочиняла сказки о своем кумире, которые сама же потом несла в массы. Она заучила эти сказки наизусть, а после поверила в них. Поверила, что существует Хэ Фан, равный тому Хэ Фану, которого они ежедневно караулили за углом на гимнастике: ведь единица равна единице, даже если первая из них собрана из бесчисленных разрозненных дробей. Дроби запинались и мямлили на бумаге, с кристально честным видом неся чепуху. Иногда Се Ижань отпускала парочку комментариев к произведениям подруги – например, что Хэ Фан вовсе не настолько хорош в баскетболе и его трехочковые броски никогда не достигают цели, – но Чжоу Вэй продолжала выдумывать многочисленные байки о мастерстве Хэ Фана на площадке, упорно преувеличивая его успехи. Она объясняла подруге, что преувеличение – это лучший способ выразить восхищение. Так или иначе, Се Ижань легко было переубедить, к тому же она доверяла литературному авторитету Чжоу Вэй, ведь недаром ее сочинения учителя всегда выделяли в качестве образцовых работ. В этом отношении Чжоу Вэй унаследовала гены Чжоу Вэйхуа: они оба в совершенстве умели жонглировать словами. И теперь Чжоу Вэй, читая допоздна при свете лампы и пользуясь рабочей тетрадью с упражнениями как прикрытием, создавала эшелоны словесных солдат и отправляла их на поле битвы пылкой влюбленности, совсем как Чжоу Вэйхуа в былые времена, когда он преподносил Чэнь Сянлань перевязанные тесемкой стопки стихов в качестве подарка при встрече.
Старая как мир история любви, которую третья тетя как-то шепнула Чжоу Вэй:
– Тогда мы все завидовали твоей маме. Так романтично, по стихотворению в неделю!
Когда-то дни были счастливыми, но с появлением Чжоу Вэй они стали отвратными. Тяготы ворвались в родильную палату вместе с первородным криком Чжоу Вэй, они плакали и верещали, превратив бумагу, на которой писались стихи, в подтирку для носа и задницы. Последствия этой литературной катастрофы распространились и на школьные предметы.
– Учи точные науки – и покоришь весь мир, – прибегала к грубоватым лозунгам Чэнь Сянлань, пытаясь наставить дочку на путь истинный.
В седьмом классе на контрольной по физике Чжоу Вэй пережила момент триумфа, однако, по мере того как формулы становились сложнее, ее гуманитарные гены все чаще давали о себе знать. Чэнь Сянлань думала, что у дочери есть выбор, но позже поняла, что выбор был сделан с самого начала. Чжоу Вэй окончательно и бесповоротно встала на путь, проторенный ее красноречивым отцом.