– Ты уже слышал, что в Монфорте, на званом обеде дона Херардо, я произвела фурор? – поинтересовалась Баси со свойственным ей самолюбованием.
Более сдержанная по характеру двадцатитрехлетняя Матильда поморщилась за стеклами очков, словно то была сущая ерунда, и с присущими ей аккуратностью и обстоятельностью огладила юбку своего клетчатого платья и поцеловала брата в щеку. В ответ Андре поцеловал у нее на лбу маленький шрамик, который когда-то оставил ей осел, задев копытом. Она взяла Андре за руку и одарила улыбкой – не столь завораживающей, как у Басилисы, но гораздо более сердечной.
– Как же мы рады, что ты вернулся, – произнесла она, а затем шепнула ему на ухо: – Матушка весь день так волновалась!
Андре снова взглянул в сторону матери: та поднялась с кресла, ее глаза блестели от сдерживаемых чувств. Он хотел было справиться о тете Ирии, но в этот момент медленно подошел дед и торжественно положил руку ему на плечо. Андре знал, что означает этот жест: десять лет назад Доситеу провожал из дому мальчика, а теперь приветствовал мужчину. Дед пригладил свои густые усы и посмотрел на внука необыкновенно голубыми, как летнее небо, глазами.
– Я горжусь тобой, внук.
Его неожиданная искренность застала Андре врасплох. Дед был немногословен и никогда не говорил не по делу, предпочитая многозначительное, гнетущее молчание, оглушающее любого собеседника.
– Спасибо, сеньор, – ответил Андре, и мать тут же запечатлела поцелуй на его щеке, а отец подошел пожать ему руку. – Спасибо вам всем.
– Сегодня мы празднуем твое возвращение: нас ждет томленая галисийская телятина, – сказал Амаро, одернув расшитый золотой нитью жилет и поправив очки, чтобы лучше видеть сына. – А на вечер я пригласил дона Венансио, алькальда[1] муниципалитета Пуэбла-де-Тривес, и дона Луиса Фейхо, судью из Монфорте, чтобы представить тебя им.
Кристина поморщилась и покачала головой, поймав на себе его взгляд. Ей совершенно не нравилось, что еще не успел Андре толком поздороваться с семьей, а уже зашла речь о делах и салонах. Кристина не хотела омрачать встречу с младшим сыном повседневными заботами; она не видела – и не желала видеть – нужды в подобных беседах. Такие разговоры принадлежали миру мужчин с их бокалами и дымящимися сигарами. Хозяйку дома же волновало только благополучие ее детей: для нее и так было пыткой десять лет не видеть Андре, а они уже принялись обсуждать работу и знакомства.
– Андре только приехал, а вы уже опять за свое. На дворе тысяча восемьсот сорок пятый год: хватит загадывать на двадцать лет вперед. Вернись в настоящее, Амаро, а то жизнь так и пройдет за построением планов.
В ответ Амаро только плечами пожал: все знали, что планы строит не он, а дед Доситеу. Амаро был человеком простым, ни к чему не стремился и своих идей не имел; он любил тишину и книги, а споров избегал, как заяц – хищников. Всей его жизнью заправлял Доситеу, и лишь благодаря этому ему удалось занять должность алькальда Монфорте-де-Лемоса. Амаро никогда не тяготился исполнением отцовских желаний; напротив, он был только рад следовать им. Иначе он бы превратился в существо несчастное и никчемное и в конце концов все равно начал бы повторять то, что слышал от Доситеу, пытаясь сохранить видимость независимости.
–Что может быть важнее планов на будущее, душа моя?– «Душа моя». Так Амаро смягчал свои слова, чтобы избежать споров – не забывая при этом заговорщицки поглядывать на деда. – Наш мальчик уже настоящий адвокат, и чем раньше он обзаведется важными знакомствами, тем лучше. Не думай, жена, что я стал алькальдом Монфорте исключительно благодаря своим способностям.
Андре улыбнулся, поправляя кружевные манжеты рубашки, выглядывавшие из-под сюртука, и подумал, что он по своей натуре сильно отличается от отца. Да, он изучал право, чтобы угодить деду, а также потому, что не нашел иного призвания, к которому бы лежала душа. Возможно, единственным мотивом, которым он руководствовался, были восхищение и глубокая любовь к деду. Однако, в отличие от отца, если бы ему было что-то по-настоящему интересно, он бы пошел наперекор желаниям патриарха.
– Да, да… я много раз слышала эту историю, – пожурила супруга Кристина и снова расцеловала Андре в обе щеки. – А теперь поднимайся к себе и обустраивайся.