– Второй господин, да вы поглядите, разве это не Шан-лаобань?
От усталости у Чэн Фэнтая слипались глаза, прищурившись, он взглянул в ту сторону – и правда Шан-лаобань! Бэйпинские ночи к этому времени стали по-осеннему холодные, стояла тишина, и в тишине этой Шан Сижуй с Сяо Лай, хозяин и служанка, жгли жертвенные деньги![29] А ведь сейчас не Цинмин[30] и не Дунчжи, праздник зимнего солнцестояния, однако северный ветер, словно дувший из загробного мира, поднимал пепел высоко в воздух. Чэн Фэнтай не в силах был унять крупную дрожь, подойдя поближе, он понизил голос и, точно воочию наблюдая духов и демонов, осведомился:
– Шан-лаобань, что вы тут делаете?
Шан Сижуй ему не ответил, а, уставившись на костер, только кивнул подбородком:
– Ты возвращайся домой, нечего мешаться под ногами!
Чэн Фэнтай промолчал, лишь продолжил смотреть, как они жгут бумагу. Среди ритуальных денег он заметил пачку красной бумаги, украшенную серебряными и золотыми узорами и подписанную крупными иероглифами: «Для пользования душой урожденной Дун из рода Шан. Преподнесено с почтением супругом Шан Сижуем». Было ясно: урожденная Дун – имя на поминальной табличке той самой девушки, недавно трагически расставшейся с жизнью, однако теперь к ее имени добавилась фамилия супруга. Шан Сижуй все делал по-своему, не считаясь ни с кем, и все-таки взял покойницу в жены! Глядя на все это, Чэн Фэнтай ощутил, как продирает мороз по коже, его охватил невыразимый ужас. Схватив Шан Сижуя за руку, он потащил его в дом, выговаривая по пути сквозь стиснутые зубы:
– Шан Сижуй, Шан Сижуй! Да ты ведь в самом деле больной!
Всякий раз, как Шан Сижуй испытывал волнение или же давление, он цепенел. Вот и последние дни он ходил, повесив голову и совершенно пав духом. Он позволил Чэн Фэнтаю затянуть себя в дом, тот умыл его и уложил в постель, а Шан Сижуй и слова не проронил за это время. Когда он наконец улегся, Чэн Фэнтай продолжил бранить его, грозясь вызвать врача, который пропишет Шан Сижую успокоительное. Не получив никакой реакции на свою ругань, Чэн Фэнтай обернулся и увидел, что плечи Шан Сижуя содрогаются. Он подошел ближе и, к своему изумлению, обнаружил того рыдающим.
Шан Сижуй редко когда плакал, сколь бы ни велика была нанесенная ему обида, из-за своего упрямства он не мог позволить себе слез. Заплакать – значило признать поражение. Сейчас же глаза его и нос покраснели, а слезы текли без остановки.
Шан Сижуй проговорил:
– Второй господин, скажи мне, это ведь я погубил ее? Если бы только в тот вечер она не пошла на спектакль, как было бы хорошо!
От этих слов душа Чэн Фэнтая разрывалась в клочья!
Шан Сижуй проспал тяжелым, беспокойным сном всю ночь, а когда утром открыл глаза, первым делом увидел Чэн Фэнтая: тот проснулся раньше и теперь сидел, подперев голову и глядя на него, даже из дома он пока что не ушел. Шан Сижуй спросил:
– Ты сегодня ничем не занят?
Чэн Фэнтай ответил на это:
– Чем я могу быть занят, когда ты в таком состоянии? – Этими словами он дал понять, что ради Шан Сижуя готов отложить на несколько дней все свои дела.
Когда пришли Ян Баоли с Чжоу Сянъюнем, Чэн Фэнтай как раз брил Шан Сижуя. Особой сноровкой Чэн Фэнтай не отличался, то тут бритвой проведет, то туда кинется – как будто пушок с персика счищает. Завидев гостей, Шан Сижуй, у которого все лицо было в пене, только хмыкнул. В руках молодые актеры держали две коробки с разукрашенными пирожными – подарки от Лэй Шуана и императорского повара, посланные еще вчера вечером. Они есть их не решились, вот и поспешили преподнести хозяину, покуда сладости не испортились.
29
Бумажные деньги
30
Цинмин