В тот год Шан Сижуй взял на себя управление труппой «Шуйюнь» исключительно из упрямства, и никто не осмелился бы сказать, что упрямство это было напрасным. Слова шисюна подлили масла в и так пылающее пламя. Шан Сижуй вдруг толкнул Сяо Лай на пол и стремглав бросился на шисюна. В пылу драки у шисюна из-за пазухи выпал горшочек для сверчков, в котором сидел непобедимый Железноголовый генерал. Позабыв о драке, шисюн бросился его поднимать, но рассвирепевший Шан Сижуй опередил его и пнул горшочек. От пинка у того слетела крышка, сверчок выпрыгнул и исчез из виду. Шисюн мучительно взвыл, да и у окружающих перехватило дыхание – необходимо понимать, что азартные игры[5] совершенно подчинили себе этого шисюна, а не то он не стал бы так рисковать и портить костюм Шан Сижуя.
Шисюн тихонько зарычал от боли, глаза его налились кровью.
– Ты, дурень, как у тебя наглости хватает! Да я в труппе «Шуйюнь» самый совестливый! Кто угодно крадет больше меня! Если хватит у тебя терпения, проверь всех одного за другим! Жене твоей надуло от другого, так ты и опомнился, не поздно ли?
От этих слов прочие шисюны и шицзе изменились в лице. Юань Лань тотчас поспешила отвлечь Шан Сижуя:
– Шисюн, а ну-ка успокойся и извинись перед хозяином! Что за чушь ты наговорил тут? Труппа «Шуйюнь» держится на том, кто делает ей кассу, ты разве не знаешь, сколько весит вывеска с именем Шан-лаобаня?
Никто не поддержал ее, все боялись, что вот-вот и их уличат в кражах. Шисюн твердо уяснил непреложный закон: всех не переловишь, а сломанную руку можно спрятать в рукаве. Однако Шан Сижуй был не из тех, кто придерживается законов и правил, грудь его тяжело вздымалась, однако разум прояснился; он подозвал управляющего Гу и отдал ему распоряжение:
– Сегодняшний спектакль отменяется, на сцену я сейчас не выйду. А зрителям верните по два юаня и попросите, чтобы пришли в другой день.
Хоть управляющий Гу и согласился на словах, взглядом он тайком испросил мнения Чэн Фэнтая. Он надеялся, что тот спасет положение, но как человек, не терпящий несправедливости, Чэн Фэнтай давно уже ожидал чего-то подобного и лишь кивнул управляющему Гу подбородком – тому пришлось удалиться.
Когда посторонние покинули гримерку, Шан Сижуй снял с себя порванный нижний халат да так и встал, обнаженный до пояса, подбоченившись. Сегодня на нем были украшения для головы и нежно-розовый грим, однако в сочетании с мощными мышцами и крепким телом это сделало из него колдунью с чужой головой из «Повестей о странном из кабинета Ляо», он навевал какой-то сверхъестественный ужас. Тяжело дыша, он огляделся. На самом деле Шан Сижуй вовсе не такой дурак, как им казалось. О том, что шисюны с шицзе подворовывают, Шан Сижуй прекрасно знал, его это просто не заботило. Если уж посторонним он великодушно давал в долг, что тут говорить о соучениках и сослуживцах! Но вот принимать его за дурака, да еще обозвать прилюдно – этого он допустить не мог, и у него была гордость! Шан Сижуй бросил наконец всего два слова:
– Проверить счета!
Лицо Чэн Фэнтая осветила радость.
Для коммерсантов и хозяев лавок сводить счета в начале и конце месяца – дело привычное, но вот в театральных труппах бухгалтерские книги не трогали веками, а при проверке обнаруживалось, что слой пыли на них скопился толще, чем сами книги. Созвали всех актеров, кто брал отпуск, у счетовода то ли от жары, то ли от страха со лба стекал пот. Нынешнего Шан Сижуя одурачить уже не выйдет – он обзавелся помощником. Чэн Фэнтай снял пиджак, оставшись в одной рубашке, закатал повыше рукава и с сигаретой в зубах принялся сверять одну запись за другой. Хранилище труппы «Шуйюнь» тоже открыли, записи сверялись с вещами оттуда – и все равно ничего не сходилось, хоть три раза ты сверь и еще раз допроси всех. Шан Сижуй так и разгуливал за кулисами голый по пояс, язык у него был не очень-то подвешен, и когда что-то его раздражало, он не мог выпустить пар, ругнувшись от души. Вот почему глаза его сверкали гневом, лицо исказилось в ярости, он то и дело оглядывал всех. Жилы на руках вздулись, казалось, вот-вот они порвутся от напряжения, вид у него был такой, словно он прямо сейчас на кого-нибудь набросится – в общем, его грозный облик ужасал. Кто запинался и говорил несвязно, того он обходил со спины и бил под коленку, от удара те падали на пол, а он еще сверху и дощечкой их охаживал по спине. Человек что насекомое, рожденное страдать: пока не побьешь, ничего путного из него не выйдет. Хватало трех ударов, чтобы актер сознавался во всем. С древнейших времен и поныне театральные труппы оставались вне закона, там действовал самосуд. Шан Сижуй редко давал волю рукам, поскольку если уж он и брался за дело, то так просто никто от него не уходил, он и погубить мог.