— Я не уберег ваших стад, — сказал он. — Слово мое разошлось с делом. Нынче же ночью я покину вашу деревню.
Нарахи изумленно воззрился на него.
— В уме ли ты, Энкиду? Не порицания достоин ты, но похвалы. Доблесть твоя беспримерна. Четырех волков уложил ты в неравной схватке, не имея ни копья, ни секиры, действуя одной лишь дубиной и руками. Случалось ли такое среди смертных? Мы будем чествовать тебя как героя.
— Вы не изгоните меня? — недоверчиво спросил Энкиду.
— Как можно изгонять того, кто пролил кровь за наши стада? Мы дадим тебе самый лучший дом в деревне, мы найдем тебе жену, мы одарим тебя землей. Отныне ты — один из нас. Ты заслужил это право. Радуйся, Энкиду!
— Тогда позволь мне довершить начатое.
— О чем говоришь ты?
— О волке. Он должен умереть от моей руки.
Нарахи хлопнул его по спине.
— Твое желание будет исполнено. — Он обернулся к поселянам, терзавшим замученного хищника. — Эй, оставьте его. Пусть наш новый брат нанесет последний удар.
Люди расступились, пропуская Энкиду к зверю. Волк лежал на боку, тяжело хрипел и затравленно косил глазом. Кровь, вытекавшая из его ран, черным сиропом налипала на шкуру, мрачным перламутром окрашивая траву. Сквозь разбитые зубы пузырилась вязкая жижа. Как ни ожесточен был Энкиду, на мгновение в нем пробудилась жалость к поверженному хищнику. Он вспомнил, как в лесу погибали его сородичи, пронзенные копьями и стрелами охотников. Ненависть отхлынула, уступив место раскаянию. «Что я делаю? — вдруг с ужасом подумал он. — Собственной рукой я убиваю свое прошлое». Волк бросил на него ненавидящий взгляд. «Предатель» — обжег он Энкиду беспощадным приговором. Страж в страхе отшатнулся, ярость вскипела в нем, он схватился двумя руками за дубину и обрушил ее на голову зверя. Хруст проломленных костей утонул в ликующих воплях селян. Теперь Энкиду стал настоящим человеком.
— Взгляни, Забарадибунугга, — сказал Гильгамеш своему военачальнику. — Мы работаем всего неделю, а уже подняли стену на три локтя[29]. Разве это не изумительно? Когда добавим еще десять локтей, наша стена превзойдет все твердыни страны черноголовых. Я назову ее Священной Стеной Владычицы Инанны, Оберегающей Покой и Благополучие Урука.
— Весь мир восхищается твоими деяниями, господин, — ответил военачальник.
Они стояли у подножия северной стены. Десятки людей, приставив лестницы, карабкались вверх с вязанками хвороста за спиной, поднимали камни, спускали в корзинах строительный мусор, стучали зубилами, что-то отмеряли, записывали, ставили метки. Вождь благоговейно взирал на деловитую суету человеческого муравейника, невольно завороженный размахом предпринятого им дела. Работа не останавливалась ни на миг. От зари до заката сотни рабочих, стражников, ремесленников и рабов в тучах пыли и песка трудились на стене, воплощая в жизнь грандиозный замысел повелителя. Горели костры, в огромных котлах варилась пища, бродили надсмотрщики, мелькали вертлявые фигуры рыночных девок. Слышался ослиный рев и яростные понукания погонщиков. В удушливом мареве нестерпимо ярким шаром пылало солнце. Дни становились длиннее, ночи укорачивались — казалось, сами боги помогали урукскому вождю в его начинании.
Гильгамеш запрокинул голову и несколько мгновений с упоением вслушивался в бурление людских голосов. Прельщенное счастьем воображение рисовало ему картины одну прекраснее другой. Великие замыслы переполняли его. «Скоро, совсем скоро могущество вернется в Урук, — мечтательно думал он. — Мы возведем твердыню, какой еще не было, и весь мир склонится пред градом непобедимой Инанны».
— Господин, — услышал он голос Курлиля. — К тебе явился посланец от Пузур-Нумушды, раба ясноокого Энки.
Вождь досадливо поднял веки и скосил на сангу неласковый взгляд.
— Что хочет от меня мой брат?
Курлиль почтительно отступил в сторону, открыв взору вождя скрючившегося на земле человека. Тот протараторил, не поднимая головы:
— О победоносный внук благодатного Уту! Мой господин, всемилостивый Пузур-Нумушда, покорнейше просит тебя посетить сегодня его скромную обитель, отведать свежих фиников, выпить прекрасной сикеры и дать отдых натруженным ногам.
Гильгамеш нахмурился.
— Передай своему господину, — медленно произнес он, — что я благодарю его за приглашение и обещаю явиться сегодня ближе к полудню. Пусть он ждет меня.