— Самое то.
— А еще русский, — осудила Эля. — Ром против водки — ничто.
— Разве это водка? — Андрей с пренебрежением посмотрел на бутылку с пестрой этикеткой и англоязычной надписью. — Если бы нашего розлива, на худой конец финская, а эту муру пусть аборигены лакают.
Он не боялся опростоволоситься — бутылка была полна.
— Хотела прищучить — и не удалось. — Эля произнесла это таким тоном, что было ясно: она рада, что Андрей выдержал испытание. — Наш человек. Твое здоровье!
— Взаимно.
— Сам-то откуда?
— Из Питера.
— Из самого?
— Что ни на есть.
Эля пояснила:
— Иной скажет — москвич, а начнешь расспрашивать — окажется, что из Клина или Дмитрова. С другой стороны, русские за границей все земляки. Будь ты хоть из Ростова, хоть из Читы. А в Питере я бывала, красивый город. Летом особенно.
— В белые ночи, — кивнул Андрей.
— Не застала я их. Приехала, а они уж кончились.
— Они каждый год бывают.
— В гости, что ли, зовешь?
— Приезжай. Милости просим.
Эля помрачнела:
— Не зови — не приеду.
— А что так?
— Должок за мной, Андрюша. Мне в Россию дорожка заказана. А ты давно оттуда?
— Три месяца с гаком.
— А велик ли гак?
— Велик. Соскучился уже.
— И я скучаю. Знаешь, как скучаю? — На глаза Эли навернулись слезы. — Не знаешь. Вон, Фуфа знает. Я, когда уезжала, ведь не думала, что надолго, думала, отсижусь за бугром — и назад. А потом встретила на Брайте[10] парня, я его по Твери знала, он и рассказал: ищут меня по-прежнему, и стоит мне в России показаться, как тут же братки подстрелят или менты повяжут.
Андрей подумал, стоит ли расспрашивать Златовласку о ее жизненных перипетиях, и решил, что торопиться не надо: пожелает — сама скажет, нет — ее дело. У каждого есть скелет в шкафу, но не каждый готов выставить его на всеобщее обозрение.
Девушка наклонилась к Андрею так резко, что ее грудь чуть не выскочила из чашек бюстгальтера:
— Хочешь, расскажу?
Фуфа буркнул что-то неразборчивое. Златовласка обернулась:
— Ты мне еще! Сторож! Мне, может, душу излить надо. Мне, может, от этого легче станет. Наш все-таки человек, русский. — Она снова повернулась к Андрею: — Ты ведь русский, да? Ты ведь понимать должен, как нам без родины тяжело. Хоть плачь. — Эля смахнула слезу, вызванную то ли ностальгией, то ли жалостью к себе, такой несчастной. — Мы ведь так устроены: нам там плохо, где мы есть, а как уедем — еще хуже становится. Я в Торжке родилась и все о красивой жизни мечтала, чтобы, значит, с блеском и блестками, с шампанским. А у нас в Торжке чем похвастаешься? Ну, Пушкин проездом был, котлет пожарских в гостинице налопался. Двести лет прошло, а народ все ахает: это ж какие котлеты в Торжке стряпали, если они так Пушкину на живот и сердце легли, что он о том даже запись оставил. И едут, кормятся котлетами этими, причмокивают: да, хороши, прав был Александр Сергеевич. И никто не признается, что ничего особенного в тех котлетах нет. А с чего им особенными быть, когда их из дурного фарша тетка на ресторанной кухне вертит да в фарш тот плюет. Потому что у нее дома муж в дупель пьяный, сын анашу курит и свекровь стерва. Все жрать хотят, а денег только на макароны. А эти, туристы, все при деньгах. Вот и плюет она в фарш, знает, что если бы не Пушкин, и того бы у нее не было, что сейчас есть, а совладать с собой не может — плюет. Устанет, передохнет, руки о грязный подол вытрет и снова лепит котлеты эти проклятые.
Эля жадно отпила из стакана. Алкоголь на нее, казалось, совсем не действовал. Даже напротив, с каждой минутой речь становилась богаче, ровнее. Андрей был удивлен, насколько ровнее и до какой степени богаче. Дежурный стереотип, что девицы с такими формами и таким кукольным личиком не могут похвастаться ни умом, ни запасом лексики, ни складностью изложения мыслей по причине их отсутствия или крайней скудости, оказался посрамленным.
— А еще в Торжке золотом вышивают. Ризы, знамена, погоны маршальские. Такое ремесло. Давнее, про него в книжках пишут. А кто бы этих женщин видел, что у станков вышивальных стоят или с иголкой горбатятся. Стежок к стежку. День за днем. Глаза красные. К пятидесяти годам вот тебе катаракта, вот тебе глаукома. Иди, бабонька, на пенсию, расти картошку на огороде, нет тебе другого занятия.
Эля снова приложилась к стакану.
— А я себе такой судьбы не хотела. Конечно, можно было и получше устроиться — в магазине, в секретарши пойти, на вагоностроительный завод, да только не этого мне хотелось. Нас с сестрой мать холила, без отца растила, жилы рвала, говорила, что дочки все ей недоданное сполна получат. Вот я и заносилась, хвостом крутила. Ухажеров в поленницы складывала, подружек подбирала пострашнее, чтобы рядом с ними красавицей выглядеть. Матерью помыкала, да и сестрой, она меня на четыре года младше. После школы в институт поступать поехала, в Тверь, на филологический, уверена была, что поступлю, так всем и объявила. И провалилась! — Лицо девушки исказила быстрая судорога давнишней досады. — Что делать? В Торжок возвращаться стыдно, соседи засмеют, отыграются, все припомнят. Сняла угол, устроилась на работу — на рынок, польской парфюмерией торговать. Деньги небольшие, даже когда химичить научилась, больше не стало. А мне деньги не только на житье и жилье, они мне на репетиторов нужны были, я ведь от мысли в институт поступить не отказалась. Кручусь, выкручиваюсь, экономлю, а девки вокруг бойкие, говорят: что же ты теряешься, с твоей мордашкой не за лотком стоять, а в ресторанах сидеть. «А платить чем?» — спрашиваю. Они смеются: известно, чем. Я отшучивалась, берегла себя, то ли принца ждала, то ли случая счастливого. Год прошел, и показалось, выпал мне тот случай. Была я на дне рождения у девчонки одной. За столом парень сидел. Не скажу, что видный: на лицо ничего особенного, не принц, в свитерке, в джинсах. Но как взглянул он на меня, меня аж пронзило, такие у него глаза были. Познакомились, потанцевали, он меня проводить вызвался. А утром у дверей вот такой... — Эля сцепила пальцы, кольцом из рук показывая охват, — букет роз, и не корявых, из местных теплиц, а привозных, на длинных черенках. Красиво, аж сердце выпрыгивает. Так и повелось: каждое утро — букет. Сам на глаза не появляется, такая у него, значит, манера ухаживать. Потом все же пришел на рынок. Пальто дорогое нараспашку, костюм, галстук, на руке часы золотые — «Ролекс». Это я потом узнала, что «Ролекс», а в том, что не подделка, что золотые, с самого начала не сомневалась. Здоровается, спрашивает, свободна ли я этим вечером. А я стою перед ним чувырла чувырлой, холодно было, снег шел, вот я и напендярилась, и странно мне, поверить не могу, что это не с кем-нибудь, не в кино, а со мной происходит. Девки вокруг рты пооткрывали, глазами хлопают, ждут, что отвечу. И он ждет. Ну, я и говорю: «Сегодня я занята, а вот завтра...» Он проглатывает и только час уточняет, когда за мной заехать. Потом ушел, и так он шел по рынку, что люди перед ним расступались. Ну, облепили меня торговки: что да как? А я им спокойно: знакомый один, неплохой парень, заносчивый только, даже не знаю, сразу бортануть или погодя. Девки губы жмут, а я думаю, что завтра надеть. Насилу дождалась, когда хозяин лотка пришел. Я на завтра стала отпрашиваться, он покобенился немного, но в конце концов рукой махнул, отпустил. Рванула я домой и давай шмотки примерять. Все не то! У него часы золотые, костюм, а у меня гардеробчик турецкий, за километр видно, что турецкий. Вытрясла я все свои заначки и отправилась по магазинам. А заначки знаешь откуда?
10
Район Нью-Йорка, более известный как Брайтон-Бич, населенный большей частью выходцами из СССР.