— Будешь?
Фуфа свернул пробку. Буркнул:
— Пусть спит. Ей тяжело.
Говард подумал: кто бы спорил? Столько открытий, и все неприятные. Человек, которого она считала благородным спасителем, оказался контрабандистом, преступником и лжецом. Родригес фактически украл у нее год жизни. И не только у нее...
— Жалеешь. А себя не жалко?
— Нет.
— Почему?
— Ей жить.
— А тебе? Все равно?
— Нет. Когда с ней.
Косноязычный этот диалог продолжать не имело смысла. Фуфе он был не нужен, а Говарда, признаться, больше интересовала собственная судьба. И Андрея.
Но он не удержался, спросил напоследок:
— А ты сам что, никогда не спишь?
— Сплю. Иногда.
Приложившись к бутылке, Говард отошел к неповрежденному борту катера и стал смотреть на волны. Они были длинными, пологими, зелено-голубыми с примесью серого. У берегов штата Мэн, вдоль которых он ходил на «Снежинке», океан был серым до свинцовости, со слабыми оттенками синевы. Но и здесь, и там — красиво. Особенно в такие утренние, напоенные солнечным светом часы.
— Дифферент, — сказал Фуфа.
— Что?
— Трюм.
Говард готов был спорить, что Фуфа ошибается. Он дифферента не ощущал. Катер шел ровно, уверенно. Или корма все же немного осела?
— Я проверю, — сказал он и отправился в каюту.
У самого ее порога был люк, ведущий в трюм. Говард открыл его, лег на живот и сунул голову в отверстие. От тарахтенья мотора тут же заложило уши. Перед глазами заскользили красные извилистые нити. Потом зрачки расширились, и Говард различил воду, плескавшуюся на дне трюма и грозившую вскоре добраться до установленного на металлической станине дизеля. Потом он увидел, откуда вода проникает в трюм. На уровне ватерлинии в корпусе была солидная вмятина, полученная при ударе о риф. Вмятину точно посередине рассекала извилистая трещина. От нее вниз по борту бежала струйка воды.
Говард стянул футболку и, изогнувшись китайским иероглифом, попытался заткнуть ею трещину. Толщиной трещина была всего в несколько миллиметров, поэтому ему удалось довольно надежно законопатить ее. Но это все полумеры! Даже в штиль корпус судна подвергается значительным динамическим нагрузкам, а сейчас не штиль — волнение, пусть небольшое, но коварное. Рано или поздно затычка вылетит, а произойдет это после того, как они доберутся до цели, или раньше — неизвестно.
Закрыв люк, Говард отправился в рубку, где и сообщил Андрею:
— Мы тонем.
— Быстро?
Казалось, Горбунов совсем не удивился неприятному известию. Неужели тоже уловил дифферент? Обидно. Нет, скорее, почувствовал, что катер, отяжелев, сбавил ход.
— Не очень. В корпусе трещина. Я ее футболкой заткнул.
— То-то я гляжу, ты голый.
Говард положил руку на рычаг электрической помпы и повернул его. К гулу дизеля прибавились новые звуки, отдаленно напоминающие кваканье.
— Что с топливом?
Андрей постучал пальцем по окошечку на панели управления, словно хотел усовестить и заставить качнуться вправо стрелку количества горючего. Стрелка просьбу проигнорировала.
— Пока есть.
Говард снова прошел на корму. Похоже, воды в трюме стало меньше. Порадоваться этому он толком не успел, как и порадовать других, потому что Фуфа сказал:
— Самолет.
«ЛирДжет» синьора Антонио Галлардо Родригеса сверкнул крыльями, снизился к самой воде и через минуту пронесся над катером. Реактивные двигатели самолета торжествующе ревели. На стеклах кабины пилотов весело вспыхивало солнце.
Качнув крыльями, что вовсе не означало приветствие, «Лир» взмыл вверх и стал закладывать вираж, чтобы снова оказаться у кормы катера.
Фуфа поднял автомат.
— Не надо, — остановил его Говард. — Они нас пугают. А нам не страшно.
В дверях каюты появилась Эля. Глаза ее были остекленевшими, а лицо помятым, подсохшие царапины его тоже не красили.
— Что тут? Гром? — Говорила девушка тоже с трудом, хотя многие на ее месте и двух слов связать не смогли бы. — Ой, самолет!
«ЛирДжет» вновь приближался к катеру. Говард хотел погрозить ему «калашом», но подумал, что выглядеть это будет как дешевый постановочный сюжет о палестинской интифаде[22]. Поэтому он помахал рукой, не надеясь, впрочем, что пилот заметит, а если заметит, то оценит его дружелюбие. Ну, а раз так... Пальцы прижались к ладони, все, кроме среднего, что превратило приветствие в жест прямо противоположный и поистине интернациональный.
Снова прогрохотав у них над головами, самолет набрал высоту, развернулся и направился к острову Моро.