— Помогите!
Катер покачивался в нескольких метрах от плота. Мужчина, голову которого прикрывал по-разбойничьи повязанный цветастый платок, сверлил измученных людей равнодушным взглядом.
— Вы понимаете по-английски?
Мужчина молчал.
— Habláis español?[1] Parlez-vouz francais?[2]
Открылась дверь рубки, и на палубе появилась девушка с золотистыми волосами. Она была в бикини и слегка покачивалась. Волны были не виноваты — винить следовало бутылку, которую Златовласка сжимала пальцами с ярко-красным маникюром.
Мужчина повернулся к ней и коротко что-то сказал. Девушка ему что-то ответила.
— Господи, на каком языке они разговаривают?! — вырвалось у Говарда.
— На русском, — сказал Андрей, отчего-то ничуть не удивленный тем, что спасители оказались русскими или, по крайней мере, русскоговорящими. С выпрыгивающим после отчаянного заплыва сердцем, ему было не до удивлений. Да и русские сейчас везде, куда ни глянь, куда ни кинь, уж двадцать лет, как они «граждане мира». Хотя на Антильских островах — это, пожалуй, чересчур.
— Помогать-то будете? — спросил он громко и по-русски. — Или будем глазки строить?
На лице мужчины никаких эмоций не отразилось, зато девушка хотела всплеснуть руками, да бутылка помешала.
— Земляк, что ли? — Свободной рукой Златовласка отвела упавшую на глаза прядь. — Ты здесь как? Ты здесь зачем?
— Потом расскажу, — пообещал Андрей.
Златовласка икнула:
— Фуфа, помоги им.
— Не велено.
— Я что сказала? — Девушка топнула ножкой.
— Хозяин сердиться будет.
— Где он, хозяин? Нет его. А пока его нет, на острове я хозяйка. Понял, Фуфочка?
Сил у Фуфы было хоть отбавляй. Поймав брошенный Говардом трос, он подтянул плот, после чего помог Баро и Андрею подняться на борт катера. Вернее, поднял их на борт — ухватил за протянутые руки и запросто поднял.
— А с плотом что делать? — мрачно спросил он.
— С собой надо взять, — подал голос Андрей, хотя спрашивали не его. — У нас там вещи ценные.
— С собой возьмем, — распорядилась Златовласка.
Это не стало проблемой. На широкой корме катера, предназначенного для рыбной ловли, была стрела-кран для подъема из воды крупной добычи. Этой стрелой Фуфа и воспользовался, зацепив крюк за петлю на куполе плота.
Через несколько минут плот лежал на палубе. Он представлял собой столь жалкое зрелище, что Андрею оставалось дивиться, как им с Баро удалось продержаться месяц на таком, с позволения сказать, плавсредстве.
Фуфа открыл клапаны камер, и плот стал оседать.
— Хочешь? — девица протянула Андрею бутылку.
— Лучше воды.
— Фуфа, у нас есть вода?
— Обойдутся.
— Я что сказала?!
Фуфа нагнулся над переносным холодильником, стоявшим у рубки. Когда он выпрямился, в его руках были две бутылки минералки «Эвиан». Одну он вручил Андрею, другую — Говарду.
Боже, какое это было наслаждение, пить прохладную, с пузырьками углекислого газа воду!
— Возвращаемся, — девушка повернулась к рубке.
За стеклом мелькнуло лицо. Палуба задрожала. Катер развернулся и направился к проходу между рифами. В лагуне катер прибавил скорости, стал забирать влево, миновал пляж и обогнул небольшой мыс. Плот сносило вдоль берега вправо, поэтому Говард и Андрей не могли увидеть того, что увидели сейчас — бухты с эллингом и причалом, около которого покачивались несколько лодок. С одной стороны к бухте подступал лес, с другой была почти отвесная скала. На вершине скалы стоял дом.
Катер коснулся причала. Фуфа спрыгнул на него и набросил швартовые концы на кнехты[3]. Потом установил трап.
Из рубки наконец-то появился рулевой, и Андрей понял, почему он не помогал Фуфе в погрузке плота и подъеме на палубу людей. У рулевого не было ноги, руки и глаза — левой, левой и левого. Вместо ноги был деревянный протез, пустой рукав завязан узлом, лицо пересекала повязка. Если Фуфа головным платком, щетиной и рельефной мускулатурой походил на разбойника-корсиканца байронического типа, то рулевой был натуральным пиратом. Довершали сходство тесак в ножнах, пристегнутый к протезу, и кобура на поясе, из которой торчала рукоять револьвера с пластиковыми «щечками». Но сам револьвер был не пластмассовый, не игрушечный — настоящий.
— Идти сможете? — Девушка мутными глазами обвела Андрея и Говарда.
— Что она спросила? — Баро повернулся к Андрею.
Тот перевел:
— Она интересуется, можем ли мы идти.
Говард оперся о палубу здоровой рукой, оберегая забинтованную, и тяжело поднялся. Андрей тоже встал, удерживая стоны. Кожа его успела высохнуть, и теперь там, где она познакомилась с «поцелуями» физалии[4], вспухали багровые рубцы.