Каноник Какаш послушно поднялся, набожно сложил руки и быстро пробормотал какие-то слова, из которых можно было разобрать разве только «speravi», «laudamus» и не то «devotem», не то «devorem».[20]
— Славная молитва, — похвалил Сапролегний племянника и тут же, не говоря дурного слова, накинулся на блюдо с отлично подрумяненным молочным поросенком.
Все почли за лучшее последовать примеру хозяина, и добрых четверть часа за столом царило молчание; сотрапезники открывали рот только в целях поглощения пищи.
Покончив с поросенком, епископ решил дать своему желудку непродолжительный отдых, в очередной раз наполнил высокий, богато изукрашенный каменьями серебряный бокал и откинулся на спинку кресла.
— Лишь два пути открыты перед мудрыми в этом бесплодном и непостоянном мире, — с важностью пропыхтел он, последовательно утирая похожей на скатерть салфеткой все свои четыре подбородка, — вкушать нектар высшего знания и наслаждаться всеми земными удовольствиями. Не это ли заповедал нам Создатель, не говоря уже об Аристиппе Киренском и Эпикуре? И Гоббс, и Локк, и Бентам, как, впрочем, и Гельвеций или Гольбах — все они, то есть все подлинные философы, были натуральными гедонистами и высшим благом мыслили удовлетворение чувственных потребностей. Отсутствие страданий и безмятежное состояние духа — вот единственный и неизменный критерий нашего существования. Человек живет для радости. Когда же ее нет, то не хуже ли смерти такая жизнь? Как вы полагаете, господин нунций?
Поскольку Ассур лишь пожал плечами, занятый тем, что накладывал на тарелку Алимпте десерт из приготовленных в меду фиников, ответил за него каноник Какаш:
— Я так думаю, дядюшка, что человеку безусловно не следует подавлять все свои желания, но и потворствовать неумеренным желаниям не стоит. Воздержание...
— Пустое, Баллион! — прервал его епископ. — Не говори за моим столом о воздержании. Воздержание — добродетель бессильного! Потворствовать же своим желаниям — в природе человека, и не совершает греха тот, кто лишь оной следует. Идти против собственной природы — вот настоящий грех.
— Однако же, дядюшка, — возразил каноник, и огромные уши его слегка порозовели, — вы же не станете отрицать, что в нашей несовершенной натуре заложено и всегдашнее стремление к запретному и желание недозволенного. Разве не надлежит бороться с подобными искушениями?
— Что конкретно ты разумеешь под искушением? — прищурив глаза, спросил Сапролегний.
— Конечно же, любые попытки к нарушению морали...
— Мораль! — пренебрежительно пробасил епископ. — Что такое эта самая мораль? Одно только важничанье человека перед Господом и ничего более!
— Ах, как вы не правы! — горячо воскликнул каноник, розовея еще более и наливая себе в стакан красного вина. — Нормы морали даны нам свыше. Но ведь и не только об этом речь. Взять, к примеру, заповеданный нашему брату целибат, обет безбрачия, коий дает каждый клирик... Разве и в сем случае не стоит нам себя ограничивать? Разве слепое следование своей природе не приведет к неизбежному его нарушению?
— А если и приведет, что с того? — заявил Сапролегний, игриво подмигивая Алимпте. — Кому целомудрие в тягость, тому не следует и соблюдать оное! Дабы не содеялось оно путем в преисподнюю, превратившись в грязь и похотливость души! Когда Всевышний в виде эксперимента наградил Соломона мудростью, дал ему весьма великий разум и ум, обширный, как песок на берегу моря, сын Давидов немедленно осознал, что человек способен достичь настоящей удовлетворенности только в двух случаях: когда он пьян или когда занимается любовью. Потому-то всю жизнь он так и провел, пьянствуя посреди своих семисот жен и трехсот наложниц.
— Сегодня вы красноречивы, как никогда, — заметила Алимпта, кидая в профессора финиковой косточкой.
— Это тоже дар Божий, — с надлежащей скромностью отозвался Сапролегний.
— Но это безнравственно! — с неподдельным ужасом вскричал отец Какаш, луноподобное лицо которого все пошло пятнами. — Не верю, дядя, чтобы вы и в самом деле эдак думали.
— И совершенно напрасно не веришь, — усмехнулся епископ. — На свете нет ничего абсолютно безнравственного... Да прекращай ты, в самом деле, лакать это мозельское! Ишь, как тебя в жар от него бросило. На-ка вот, плесни себе моего абсента. Он не так горячит. И вам, нунций, рекомендую. Получше всякого церковного вина будет, настоящий extractum millenii[21]! И весьма способствует возбуждению аппетита. Я вот уже, к примеру, проголодался.