Глубоко за полночь разгонял сгущающиеся думы. Либо он придет в суд и неминуемо вызовет очередной гнев начальства, либо не появится в суде, и тогда все его жизненные устои, за которые так боролся, так хранил и оберегал, рассыплются и превратятся в труху. Мало того, что его перестанут уважать родственники Курашкиных, он и сам упадет в своих глазах.
— Manus manum lavat![1] — с такими словами Гончаков зашел в судейский зал в перерыв. С высоченного потолка, грозя все подавить под собой, непомерной грушей свисала люстра.
Оглядевшись по сторонам, заметил сидящих на длинных, как в старых летних кинотеатрах, скамьях Курашкиных и Чепраковых.
— У тебя что, повестка? — подсел к нему откуда-то взявшийся и одетый по-гражданке Крыжов.
— Да нет, я просто так пришел, — ответил Гончаков.
— Что, в отделе дел мало? — прохмыкал недовольно участковый.
— Отстань!
Гончаков взглянул на смотрящих в его сторону подростков — Чепракова и Томилина, которые жестикулировали из-за решетки.
К ним коршуном подскочил конвойный и пригрозил.
Проскрипел ботинками к широченному, покрытому зеленым сукном столу судья Бугров. С боков от него возвысились апельсинными прическами две престарелые заседательницы.
— Кто-то подошел? — судья подслеповато глянул в зал.
Гончаков, поймав на себе множество взглядов, встал:
— Я. Но просто так...
— Это Гончаков! Он вел это дело, — поправляя на голове черный платок, проговорила Курашкина.
— Его надо обязательно выслушать! — воскликнула Чепракова.
— Без подсказок нам тут! — повысил голос Бугров. — А, это вы хотели в заблуждение ввести?
— Никого я в заблуждение не вводил! — Гончаков нахмурился.
— И, небось, пришли, чтобы нас и дальше по своим дебрям водить, — продолжал судья, переглядываясь с соседками.
— Гражданин судья, надо дать слово Гончакову! — раздалось от стола защитников.
— Я протестую! — замахал ручищами стриженный под бобрик усатый прокурор.
— А ваше мнение? — судья посмотрел на другого защитника.
— Я поддерживаю своего коллегу адвоката Генкина! — заявил, оторвавшись от стула, тот.
Бугров снова переглянулся с заседательницами и сказал:
— Мы не видим надобности в вашем допросе. Вы можете не тратить свое драгоценное время.
— Ничего, я посижу, — произнес Гончаков и сел.
— Кхе-кхе, посидите... Так, мы еще не допросили Чепракову Клавдию. Пригласите ее.
Конвойный вышел и долго не появлялся, по залу побежал шумок. Наконец ввел всю сжавшуюся девчонку.
— Пройдите вперед... Вы, надеюсь, знаете, что суду надо говорить правду и только одну правду...
Девочка кивнула и встала за тумбу.
— Расскажите, что же произошло в тот день? — спросил судья.
— В тот день... В тот день... Я гуляла с собакой и видела, как в саду дрались ребята, — сказала она и потупила взор.
— Не спешите, чтобы успели ваши показания записать.
— Ребята чего-то там выясняли... Шумели...
— Каким образом выясняли?
— Махали руками, как же еще...
— Ну, дальше... Кто там был?
Клава искоса глянула на брата за решеткой и сказала:
— Да я и не знаю, кто...
— Как это вы не знаете? А вот на листе дела, — судья зарылся в том, — написано, что «мой брат Сергей»...
Девчонка закрыла лицо руками и тихо произнесла:
— Не было его там...
— Прошу говорить четче, был он там или нет? Учтите, что ваши показания записываются, и как бы потом вы сами не оказались на скамье подсудимых за дачу ложных...
— Я протестую! — воскликнул адвокат Генкин. — Так нельзя вести судебное следствие. Вы давите!
— Слушайте, адвокат, вы что, забыли, кто здесь председательствует? Так, Клава, детка. Соберитесь с мыслями и скажите суду, был там ваш брат или нет.
Пространство зала заполнилось кладбищенской тишиной, за решеткой кто-то швыркнул носом.
Клава стояла, держась руками за углы тумбы, и молчала.
— Ну, смелее! — Бугров подался вперед.
— Гражданин судья! Видите, девочка волнуется... — снова раздалось от стола защитников.
— Молчать! — судья ударил ладонью по столу.
— Это же хуже, чем в уголовном розыске, — всем рот затыкают, — проговорил Гончаков.
— Капитан! Выведите его из зала! — рявкнул судья, указывая пальцем в сторону Гончакова.
Конвойный, скрипя хромочами, подошел к Гончакову: