10
Вид, открывавшийся отсюда, больше всего напоминал наполовину обритую голову. Старый район с его приземистыми одноэтажными бараками и невысокими жилыми зданиями – будто та часть головы, которую обкорнали на скорую руку, густой лес высоток нового района – еще не обритая половина. Между ними ползла тронутая голубоватым льдом извилистая полоса Далинхэ, как будто бы здесь парикмахер слишком сильно надавил на машинку и вырезал полоску кожи.
Чжо Тун сидел на корточках на крыше здания Отдела народного образования старого района на высоте двадцати с лишним этажей. Внизу простиралось море сверкающих огней Пинчжоу, а вверху, насколько хватало глаз, – темные ледяные тучи, как листы железа, без единого просвета укрывавшие небо. Бешеный порыв ветра распахнул его черную кожаную куртку с многочисленными блестящими заклепками и взъерошил волосы. На его круглом белом лице в сощуренных узких глазах и изящных алых губах аккуратного рта заиграла улыбка. Он поднялся, медленно подошел к краю крыши, наклонился, насколько возможно, расстегнул молнию на брюках, вынул свои причиндалы и, нацелившись на центр города, с довольным видом принялся мочиться вниз.
Ветер мгновенно подхватил темно-желтую струю, и она косой линией отлетела в сторону, рассыпавшись на мелкие капли, полетевшие «засевать» этот бренный суетливый мир внизу. На лице Чжо Туна вновь проступила застенчивая милая улыбка.
Помочившись, он поежился, убрал в штаны свое хозяйство, застегнул молнию, обернулся и увидел компанию подростков. Человек двадцать танцевали на застеленной черным рубероидом крыше под музыку, звучащую из колонки.
Танцевали они не очень хорошо, руки и ноги двигались как деревянные, не успевая за ритмом. Вроде подростки лет шестнадцати-семнадцати, а даже пожилые тетушки, танцующие на площади, чувствуют музыку лучше. Творящееся в этот момент на крыше больше напоминало зомби-дискотеку на кладбище. Но Чжо Тун все-таки завелся, спрыгнул с парапета, вышел на свободное место прямо перед ними, где каждый мог его видеть, и, стремительно вихляя задницей, обтянутой кожаными штанами, запел:
По правде сказать, танцевал он ненамного лучше остальных, разве что его движения были резче, и он сопровождал их томными кокетливыми взглядами, полными чарующей прелести. Что касается пения, то с этим дело обстояло еще хуже. Тут не было и следа той живости, которой требовало исполнение песни «Балабанба» от хорошего певца, особенно в тех местах, где необходима смена тональности. Каждая полоса внутри широкой автотрассы норовила выйти за пределы, прочерченные дорожной разметкой, высокие ноты были зажаты, низкие зажимали другие, и, возможно, из-за слишком сильного ветра его пение звучало немного фальшиво.
Но все это нисколько не мешало юношам и девушкам смотреть на него глазами, полными восхищения. Они прыгали, визжали, свистели, хлопали в ладоши, придя в такое возбуждение, словно бы они все разом испытывали оргазм – ведь это же танцевал их кумир – Президент Чжо!
Отец Чжо Туна был владельцем крупнейшего частного угледобывающего предприятия в Пинчжоу – ООО «Энергетическая компания семьи Чжо», поэтому его сын получил прекрасное образование. Детский сад, начальная и средняя школа – все это были очень дорогие частные учебные заведения. Однако склонности к учебе Чжо Тун не имел: по литературе, математике, английскому и другим учебным предметам, не стоящим даже упоминания, к концу старшей школы он не достиг хоть сколько-нибудь выдающихся успехов. Хотел пойти по стезе искусства, но талантом к живописи не обладал. Что касается пения, то Небо наградило его «вдовьим голосом» – высоким, скрипучим и режущим слух. Он пробовал играть на разных музыкальных инструментах, но только пробежался по верхам. Оставались танцы, но, поскольку обязательные ежедневные тренировки – это слишком тяжело, утомительно и хлопотно, он бросил и это, даже не успев толком начать… Однако ничто из перечисленного не помешало ему окончить с отличием школу искусств, директором которой была его мать.
В то время, когда Чжо Тун был студентом, произошел один случай, который сильно повлиял на становление его личности. Во время летних каникул он от нечего делать отправился в школу искусств и увидел, как в танцевальном зале его мать кричит на выстроившихся в два ряда лицом друг к другу учениц, одетых в танцевальные трико: «Ах вы, маленькие вонючие шлюхи!» – а девочки по ее приказу отвешивают друг другу пощечины. Их волосы растрепаны, макияж размазан, несколько десятков пар еще не сформировавшихся белоснежных маленьких грудей мелко дрожат… Когда он смотрел на это, то у него случилась такая мощная эрекция, что едва не порвались штаны. В тот момент он понял, что от мучений других можно получать ничуть не меньшее наслаждение, чем от секса. Тогда и началось его погружение в бездну, из которой нет возврата: красавицы, неотличимые одна от другой, выходцы из богатых семей, сорящие деньгами, бурлящая ключом юношеская похоть и неутомимая сексуальность, разнообразные игры и приспособления для того, чтобы мучить и издеваться, – все это в скором времени сделало его самым известным в кругу испорченных молодых людей Пинчжоу, а вокруг него собралась компания из разделяющих его вкусы малолеток.