— C'est bon, Michel, — обратился он на французском к своему «большому» молчаливому спутнику, притаившемуся у дверей. — Attends dehors, s'il te plaît[57].
Мишель (как назвал его Франко) послушно вышел, оставив их наедине.
— Не ожидал увидеть тебя здесь. — сделав глоток, начал старик. — Не обидишься, если стану так обращаться?
— Нет. — кратко и честно ответил Итан. — Я гожусь вам во внуки, будет странно продолжать изображать лояльность.
Француз улыбнулся.
— Ты отдал большие деньги сегодня.
— Лежали без дела. Остались от неудавшейся покупки. От них будет больше пользы в руках ваших друзей, чем в банке.
— Благородство?
— Рассудительность.
— И настойчивость.
— Я не стану убеждать вас, если вы об этом.
Нота равнодушия в голосе парня, заставляет старика прищуриться.
— Потому что я понимаю вас. — продолжает Итан. — Я вижу вас. Вам не нужно моё унижение, а мне не интересны уговоры. Я зря пришёл сюда сегодня, но я не жалею.
— Я тоже не жалею об этом, юноша. — старик больше не пьёт, пристально смотрит и молчит.
— О чём вы хотите поговорить со мной? — надоедает Итану этот спектакль, где он — бледный мим, подвешенный над сценой. — Что хотите узнать? Меня? Сын ли я своего отца? В какой-то степени, конечно же, да.
— Одна кровь, одна хватка, но разные способы достижения цели. Я давно узнал всё, что хотел. И, если честно, удивлён.
— Вы ни разу за вечер не взглянули в мою сторону. Откуда вам знать меня? Чему удивлены?
— Тому, какой ты ненастоящий. — почти шепчет старик. — Не тот, кем кажешься по началу. И ты не прав. Как только прекраснейшая мисс Маккелфой впервые произнесла твоё страшное безжалостное имя, я не мог не попытаться убедиться в обратном.
— И как?
— Признаюсь, было на что посмотреть.
— Вы следили за мной.
— Как и ты за мной.
— Уверен, моё досье толще.
Они немного помолчали.
— Ты занимательный человек, Итан. — сказал Франко, — Этот мир, в котором ты родился, без сомнения твой. Ты один из них, один из нас, но ты другой. По-настоящему — ты другой. Ты — книга, которую нужно прочесть до конца, которую интересно узнать. Твои взгляды, суждения, не по годам мудрые жизненные принципы. Сегодня я может и не смотрел на тебя, но я давно увидел и понял, что ты не бездушный, как многие считают, судя лишь по фамилии. Не знаю, как Ричард, — старик поднял на Итана свои синие, блестящие в полумраке глаза. — Но ты тот сын, которым бы я гордился.
На этом их разговор был окончен. Ни о ресторане, ни о бизнесе в целом они более не разговаривали.
Итан отвёз Джареда и немного постоял у его дома. Сидя в тишине в машине, крутил в руке свою сегодняшнюю столь ценную покупку — матовые бусинки, испещрённые мелким странным интересным рисунком, переплетённые шёлковой светлой нитью.
Франко говорил все эти вещи о нём, о том, какой он на самом деле «другой», а Итан до сих пор не мог воспринять его слова всерьёз. «Хороший» — разве это о нём? Долгожданная хвальба и несостоявшаяся гордость, которую он так жаждет добиться от отца. ЖаждАЛ. НЕ ВАЖНО. Сейчас уже многое стало не важным, не таким, как немного ранее. Словно он в процессе, переступает невидимую черту другой, совершенно иной жизни, которой не знает и даже боится. В которой совершенно другой смысл и другие ценности.
Он позвонил ей и велел выйти. Она была в своей комнате, и он знал это.
Выскочила, когда подъезжал… помедлила у входа — куртка нараспашку, тонкие ножки в лосинах, обутые в, кажется, слишком огромные угги.
Итан открыл дверь и вышел на дорогу. Вроде серьёзный, но когда улыбнулся, она улыбнулась в ответ и бросилась навстречу.
Обнять её, хрупкую — это всё, что ему сейчас нужно. Идеальное завершение сумасшедшего дня. Просто вдохнуть её запах, без которого уже не может, и поцеловать.
Усадил за руль, на своё место, чтобы не замерзла. И чуть прикрыл дверь, загородив собой улицу.
— Ты не поставишь машину?
— Нужно вернуться, сервисы всё ещё перевозят. Ти Си в панике.
Нура немного растеряна, но вроде понимает. Не обижается.
Он достаёт из кармана и одевает ей на руку маленький браслетик.
— Ой, что это? — радуется она, как ребёнок. Вертит его, гладит и рассматривает бусинки.
— Как он вкусно пахнет. Это орешки?!
Немного смеются, а потом Итан просто стоит, улыбаясь, и молча смотрит и слушает, о чём она рассказывает. Призналась, что сказала правду подругам. Но вдруг видя его притихшее состояние, Нура вновь вспоминает о новости услышанной днём от Мии.
— Вы расстались. — опускает она ресницы.
Он немного удивляется, не ожидал, что речь зайдёт об этом. Но, скорее, больше удивляется тому, что она говорит об этом вовсе не радостно.
— Это не моё дело, но я до сих пор не знаю, правда это или нет, и…
— Да, — гладит её по щеке Итан и наклоняется, чтобы поцеловать прохладный носик. — Правда.
— Что это значит?
— Значит, что теперь это ещё как «твоё дело».
— Неужели передумал скрываться? — недоверчиво смотрит ему в глаза она. — Или просто Кристалл обо всём узнала, и тебе пришлось признаться?
Это вопрос, но он утвердителен. Ей ничего неизвестно, но она, гадая, всеми силами пытается не верить в свою выдуманную правду.
— Мы расстались ещё ДО вчерашней ночи. — спокойно произносит Итан. — Не буду врать, что ты здесь ни при чём, но эта фальшь когда-нибудь должна была закончиться.
Нура долго молчит, пытается понять услышанное, а потом жмурится. Вот сейчас она счастлива и еле сдерживает улыбку, продолжая теребить на руке подарок.
— Ты только немного потерпи, хорошо? — просит он, накручивая на палец мягкий локон её волос. — Не беспокойся больше и не смей сомневаться. Доверься мне, врать я не стану, обещаю.
Глава 18. Часть 1
Воскресенье.
Люси. Она так задорно смеётся, её голосок он не спутает никогда, ни с одним другим. Бегает сейчас по остаткам зелёной травы припорошенной мелкими крупицами снега, играет со своим толстым ленивым котом, позвякивающим колокольчиком на тонком ошейнике.
Он помнит, как впервые увидел её. Как сестру привезли из больницы, как внесли тем утром в дом, комочком в пледе. Пронесли мимо и утаили в маленькой комнатке наверху. Итан долго не мог найти в себе сил, чтобы подняться и войти туда. И всё же, спустя время, когда никого рядом не было, стоял у приоткрытой двери и слушал, как она кряхтит где-то там, в кроватке, за прозрачным лёгким балдахином. А потом… потом она стала всем для него. Всем на свете, в ту самую минуту, стоило ей лишь раз ухватить его за палец своей малюсенькой ручкой. После умирающей матери, она стала его спасением, словно открыла дверь из той пропахнувшей лекарствами комнаты, в которой он почти жил несколько лет.
— А ну, иди-ка сюда! — ловко ловит он её, пробегающую мимо… смеющуюся. Опускается перед ней и перебирает холодные пальчики. Надевает пушистые перчатки на ручки и заглядывает в большие карие глаза.
Ему было пятнадцать, когда она родилась. Мамы не стало полтора года назад, и почти сразу же в доме появилась Оливия. А потом Итан узнал, что она беременна. Эмоций не было, вообще ни одной. Ни к этой вечно приветливой женщине, почему-то всегда, чтобы он ни творил, мило к нему относившейся; ни к отцу, который, кажется, давным-давно похоронил свою настоящую жену, ещё до того, как она окончательно слегла.
Сейчас Итану стыдно вспоминать. Стыдно за того, каким был и как вёл себя по отношению к мачехе. Был груб, жесток, изо всех сил пытался возненавидеть.
— Точно не замёрзла?
— Нет! — подпрыгивает девочка, и вновь уносится по вымощенной тропинке их заднего двора — по лужайке, окружённой высокими соснами и елями, растущими вдоль забора, мимо остриженных кустов и увядающих цветников. А к дому, размахивая хвостом, плетётся взлохмаченный котяра.
57
«C'est bon, Michel, attends dehors, s'il te plaît.» (франц.) — «Всё хорошо, Мишель, подожди снаружи, пожалуйста».