— И давно ты знаешь? — продолжает свой расспрос мужчина.
— Что знаю?
— То, что ты приёмная.
Он так серьёзен, а девушка вновь теряется:
— С самого начала. Тётя Энни и Ник, они никогда не скрывали этого. Я просто… Я…
— Что? Помнишь Её?
Они смотрят друг другу в глаза и молчат некоторое время. Ричард первым улыбается и поясняет свой странный вопрос:
— Я о твоей матери, конечно же. Подумалось, что, наверное, ты помнишь её, ведь все дети помнят своих матерей. Поэтому так и не смогла назвать «мамой» другую…
— Не помню. — неожиданно, перебив его, отвечает она. — Я не помню её.
— Нет? — щурится мужчина.
— Нет.
— Но, как же так? У тебя же…
Он замолкает, в глазах растерянное неверие.
— Что? — спрашивает у него за Нуру Итан. — Что у неё?
Отец поворачивается к нему, но, так и не ответив, берёт со стола бутылку, наливает и залпом выпивает почти полный стакан скотча.
— Ох, это так грустно. — кладёт Оливия свою руку поверх руки сына. — Тяжело терять близких. Я говорила тебе, дорогая, как я тебе сопереживаю.
— Всё хорошо. — обретает голос вновь смущённая девушка.
— Вы, прекратите оба. — вдруг, еле сдержанно, требует Итан, — Пожалуйста. — цедит сквозь зубы, а Нура бросает на него встревоженный взгляд. Он знает, что она не скорбит, но родители своими разговорами и вопросами внушают ей эту горечь.
— Не преувеличивай. — защищается Ричард. — Мы всего лишь общаемся.
— Я понимаю. Но разве ты не видишь, что эта тема неуместна?
— Я же не специально. Просто увлёкся… и тоже сочувствую.
— Ты — хладнокровный прагматик. Думаешь, я в это поверю?
— Уж поверь, я — это я, конечно, но у меня всё же есть сердце.
— Итан, — зовёт парня Нура. Он смотрит на неё и без слов понимает, что она просит его не ругаться, — Мы останемся? — вместо этого спрашивает она, вымученно улыбаясь, а в светлых глазах пляшут искорки.
Он коротко кивает и успокаивается, откинувшись на спинку стула, а отец выпивает ещё и меняет тему. Оливия с радостью поддерживает разговор, лишь бы снять напряжённую обстановку. Он скучный (о работе, о предстоящем суде, о чём-то ещё, не очень-то понятном Нуре), и девушка рада, когда, наконец, вечер закончен, и они поднимаются из-за стола, чтобы отправится спать.
— Прошу меня простить, если обидел. — неожиданно касается её плеча Ричард, в его спокойном голосе ни тени иронии. — Я не хотел, просто пытался узнать о тебе чуть больше.
Он улыбается, пьян. Нура кивает и больше не видит неприязни — он вроде добр к ней. Возможно, был искренен сегодня, возможно, что-то утаил — он такой человек.
Итан останавливается чуть поодаль, ждёт её, смотрит на руку отца, которая еле заметно дрожит.
— Мне знакомо это страшное чувство потери. Я, как и мой сын, тоже остался без матери слишком рано. Это рок семьи. Но тебе досталось больше всех, прости.
— Нет же, что вы…
— Да. Эта проклятая авария лишила тебя обоих родителей. Мне очень, очень жаль. И я…
— Отец, — подходит Итан. — Достаточно, прошу тебя. Идём, я помогу прилечь.
— Да, — смеётся Ричард, — Я в хлам.
Он шатается, кажется, опьянев ещё сильнее.
— Мне пора умолкнуть, — обнимает он сына за шею. — Но знаешь что? Ты самый лучший собутыльник, который у меня был.
— А по мне, так мы с тобой — алкоголики одиночки.
— Ну, я высокофункциональный алкоголик! Напиваюсь в одиночестве, чтобы начать рыдать.
— О, вот он — наш вдохновляющий лидер. Так вот каков твой секрет, терапия — самобичевания?
— Мы погрязли в ненависти к себе. Если хочешь искупления, не стыдись этого.
Итан помогает Оливии проводить его в их комнату. Сейчас отец так невинен и слаб… сейчас он лучший, чем когда либо. Треплет сына за волосы, лезет обниматься, хвалит. Парень задерживается на некоторое время, смотрит на него на засыпающего, вроде бы счастлив… но сердце пропускает удар и он мрачнеет, не сводя взгляда с безмятежного лица отца, и ощущает накатывающийся ледяной волной осадок недавнего разговора и расспросов.
— Всё в порядке? — Нура всё там же, у балкона, стоит в свете ночи из окна. Ореол волос, тонкая полуобнаженная фигура, длинные, самые обалденные в мире ноги.
Она не видит, но у него на лице написано, что «нет, не в порядке». Но он не хочет об этом говорить, не станет. Быстро подходит к ней и берёт на руки. Относит на постель, скидывает с себя футболку, нависает над ней, молча, расстегивает ремень. Голова одурманена, хищный чувственный взгляд. Жмурится, мотнув головой, отгоняя прочь жалящие мысли, сглатывает подступивший к горлу ком и опускается к ней.
Он забывается, она помогает, заставляет… с ней так всегда. Это, как невидимая, наисильнейшая связь. Она держит за эти нити, даже сама не понимая, какую имеет над ним власть. И он поддаётся, он чувствует её, чувствует всю, везде… Волнуется от её стона, прижимает сильнее… хочет кричать от переполнявших эмоций, кровь грохочет в висках. Сжимает её бёдра, кусает, ласкает… Странно, что он всё ещё дышит, слишком сильно привязался к ней, слишком сильно стал зависим. И позже, когда она уставшая и расслабленная, лежит, засыпая, на его груди, он признаётся самому себе, что она — его самая настоящая фобия.
— Нура, — зовёт он еле слышно, очень надеясь, что она не ответит.
— Ум… — отзывается девушка, не открывая глаз.
— Прости, что я снова об этом, но… Ты знаешь, как они погибли? Что случилось? Это, в самом деле, была авария?
— Авария? — сонно вздыхает она. — Нет, я не знаю.
24 ноября. Пятница, 15:20.
«Библиотека Гарольда Вашингтона»[87]. Итан стоит перед входом, смотрит на отражающиеся в вытянутых огромных окнах, плывущие рваные облака. Каменные статуи свисают с крыши, они похожи на насмехающихся гаргулий… глазеют прямо на него, скалятся, приоткрыв свои острые клювы.
— Добрый день, чем могу помочь? — приветствует один из библиотекарей внутри, когда Итан подходит к информационной стойке. Парень объясняет ситуацию, называет имена и всё, что известно.
— В сети ничего не нашли?
— Нет, абсолютно ничего. Эти люди, они… у них было своё дело. Мне кажется, возможно, о трагедии писали. Какой-нибудь некролог, может быть. Хотелось бы найти хоть что-то.
Спустя некоторое время, запасшись стаканом крепкого кофе, он сидит в одном из залов перед монитором специального аппарата, перелистывая плёнку с отсканированными страницами старых выпусков газет.
«Chicago Tribune», 2003 год.
Нура поделилась с ним однажды, как Ник рассказывал ей о том, что, когда её привезли на ферму, она долго не могла привыкнуть к новому дому… не ела, не спала нормально, не брала в руки новые игрушки и не смотрела в сторону резвящихся на игровых площадках детей. Тётя Энни с Ником очень переживали за её здоровье. И вот, в одно серое унылое утро, Ник просто одевает её потеплее, берёт удочки и ведёт к местному небольшому озеру. Она была в таком восторге, когда они отплыли от берега в лодке, с таким нетерпением держала удочку, вскрикивала на любой всплеск воды, радовалась пойманной рыбёшке. И так было до самого первого снега, каждый день, он водил её на то озеро. Она помнила это и с тех пор, не отставала от него ни на шаг.
«Первый снег» может означать позднюю осень — предполагает Итан и перелистывает на октябрь, сначала внимательно вглядываясь в каждую из страниц, потом лишь в главную и последнюю, где печатаются самые мелкие, кажущиеся непримечательными статьи.
— Дженсен… Дженсен.
— Я ждала его в машине у дома, и когда дверь открылась, я такая: О, Бог мой, что это за жиртрес?! — воскликнула Кристина, сидевшая напротив Нуры за столом в закусочной. — Торчки же обычно тощие! Это не он, не он… У меня была паника, но я обещала тёте сходить с ним в кино, поэтому не могла сбежать.
Она посмотрела на подругу, явно ожидая сочувствия, но та только, молча, моргнула.