Этот рисунок изображал то, что я не смог разглядеть на этикетках бутылок. Он был вделан на манер медальона в каждую панель синих, красных и прочих цветов стен. Фон картины представлял смутное, бледное небо и размытые, туманные облака над листвой, похожей на тропическую. Основным персонажем здесь был ангел в ниспадающих белых одеждах, на широко раскинутых сереброперых крыльях парящий в выси. Его лицо было человеческим — единственное человеческое лицо среди всех картин во дворце, лицо печальное, мягкое, женственное. Огромный неуклюжий аллигатор с золотым ошейником, от коего золотая же цепь шла не в ладонь ангела, а к золотым путам на его запястье, был той ведомой тварью.
Под каждой картиной находился стих в четыре строки, всегда один и тот же:
Я прочел его не раз и не два, так что уж никогда не позабуду.
Ванные комнаты отличались невероятной роскошью: игольчатый душ, две лохани разного размера, помимо утопленной ванны. В каждой гардеробной — галерея платяных шкафов. Один или два мы открыли — и обнаружили в каждом несколько костюмов малого размера, словно для мальчика младше шести лет. В одном шкафу все полки переполняла обувь не более четырех дюймов[5] в длину.
— Очень похоже, — заметил Туэйт, — что мистер Хенгист Эверсли, кто бы он ни был, — карлик.
Риввин, осмотрев несколько шкафов и гардеробов, оставил их в покое.
В каждой спальне стояла только кровать, а по обе ее стороны располагались своего рода холодильники для вина, похожие на ведра с крышками, только больше. Они стояли на трех коротких ножках так, чтобы верх был на одном уровне с кроватью. Мы открыли бо́льшую их часть; каждая была полна льда, с зарытыми туда полупинтовыми бутылками. На каждой из двенадцати кроватей покрывала лежали аккуратно откинутыми, но ни на одной — ни следа использования. Винные холодильники были из чистого серебра, но мы их не взяли. Как сказал Туэйт, нам понадобилось бы два полноразмерных товарных вагона для всего серебра, что мы тут обнаружили.
В гардеробных все принадлежности вроде щеток и гребней на трюмо были сделаны из золота, а большинство даже украшено драгоценными камнями. Риввин начал набивать сумку только теми, что были сделаны из металла, но даже он не стал отламывать тыльные стороны щеток или тратить силы на какую-либо другую поломку. Когда мы осмотрели все двенадцать апартаментов, Риввин уже едва тянул свою ношу.
Передняя в южной части здания представляла собой библиотеку, полную идеально расставленных маленьких книг в шкафах за стеклянными дверцами, достигавших потолка и всецело закрывавших стены — кроме тех мест, где находились две двери и шесть открытых окон. Здесь также находились узкие столики той же высоты, что и в гардеробных. На них лежали журналы и газеты. Туэйт открыл один книжный шкаф, я — другой, и мы раскрыли три-четыре книги. В каждой был оттиснут экслибрис с изображением ангела и крокодила.
Риввин не нашел выключателя в главном коридоре, и мы спустились по извилистой лестнице, освещая дорогу фонариками. Риввин свернул налево, и мы попали в банкетный зал — как назвал это помещение Туэйт, — просторный, совершенно неописуемой красоты.
Низкий столик, не более трех футов в ширину, представлял собой плиту из кристально-белого стекла на посеребренных ножках. Крохотное кресло, единственное в этой комнате, было из чистого серебра, на нем лежала алая подушка.
Буфеты и шкафы со стеклянными дверцами приковали нас к месту. В одном стояли качественный фарфор и хрусталь, изумительный фарфор и хрусталь! А в других четырех — столовый сервиз из золота, из чистейшего золота: вилки, ножи, ложки, тарелки, миски, блюдца, чашки — все! И все миниатюрное, но в огромном изобилии. Мы взвесили в руках предметы. Они были из золота. Все — обычной формы, вот только вместо бокалов, кубков и фужеров там были предметы вроде широких соусниц на стержнях или коротких ножках, все несимметричные, с одним выступающим краем, как у кувшина, только более широким и плоским. Их тут было во множестве. Риввин наполнил две сумки тем, что они могли выдержать. Три сумки — это все, что мы смогли бы нести; в каждой, наверно, было больше ста пятидесяти фунтов[6].