Меж тем до молдавских Ясс долетели тревожные слухи. Графу Каменскому стало совсем худо, и исполнять обязанности главнокомандующего армией он более не сможет. Саму же армию, ведущую войну с турками, государь император решил сильно сократить и, оставив у Дуная, пять дивизий, четыре отослал на север за Днестр для прикрытия южного направления против сблизившихся с Наполеоном австрийцев.
— Как же это можно, господа, меньшими силами победу в войне добыть?! — горячились, обсуждая новости, офицеры. — Когда и полной-то армией за пять лет не разгромили турок! Какой уж там переход за Балканы, тут по линии Дуная бы удержаться и к Пруту неприятеля не допустить!
— А с кем воевать-то? С Ланжероном?! — вторили им товарищи. — Хорош командующий: французам, цесарцам, английским мятежникам за океаном служил, а ещё и, говорят, пьесы пописывал[2]. Повоюешь с таким. Нет, тут нужен наш генерал, чтобы его войска знали и шли за ним.
— Хорошо, Тимо, — прошептала, приподняв голову с груди Тимофея, Драгана. — Тебя любить, всегда любить. Не уходить.
— Не уйду, никуда я не уйду, — прошептал тот, откинувшись в изнеможении на подушку. — Как же я от такой красивой и горячей женщины уйду, сладкая ты моя. И мне с тобой так хорошо, так хорошо… — Тяжёлые веки опустились, и, глубоко вздохнув, он мерно засопел.
— Тимо, драга[3] Тимо, — прошептала, прижимаясь к нему, Драгана.
Где-то за занавеской похрапывал Степанович, бормотали во сне на печи дети, а издали донёсся крик первого, раннего петуха.
— Ваше благородие, всё почищено и приведено в полный порядок, — доложился вставшему утром подпоручику Клушин. — В сапоги, небось, и небо будет видно, ежели приглядеться. Словно зеркало, носки блестят.
— Спасибо, Архип Степанович, — произнёс, потягиваясь, Тимофей. — А чего тихо так в доме? Драгана где с ребятками?
— Дык на речку они ушли, ваше благородие. — Денщик развёл руками. — Коровку затемно подоила, в стадо отогнала, а потом все вместе и пошли. Вот только недавно все постирушки забрала. А вам-то что на завтрак поесть? Всё в печи. Выставляю на стол?
— Выставляй. Потом у меня взводная поверка, а после неё к Копорскому идти. Вода, чтобы умыться, в сенях?
— Так точно, вашбродь, там, — подтвердил денщик. — Может, кипяточком её разбавить, уж больно холодная.
— Драгана вон стирает речной, и ничего, — проворчал, стягивая с себя исподнюю рубаху, подпоручик. — А я что, даже умыться такой не могу?
— Так вы же ещё и обливаетесь ей, — заметил, нахмурившись, Клушин. — А ну как вдруг застудитесь? Драгана-то — она к такой вот шибко привычная.
— Ничего, чай не из князей сам, — проворчал, выходя в сени, Тимофей.
— Взвод, смирно! — рявкнул, завидев подходившего офицера, Чанов. — Господин подпоручик, в строю тридцать шесть человек, — зачастил он, когда командир приблизился. — Двое в рабочем наряде у полкового провиантмейстера. Незаконно отсутствующих нет!
— Здравствуйте, драгуны! — оглядев шеренги, воскликнул Гончаров.
— Здравжелаемвашбродье! — слитно громыхнул строй.
— Начинаем утренний осмотр с проверки внешнего вида, состояния оружия и амуниции! — гаркнул подпоручик. — Первая шеренга, шесть шагов вперёд! Вторая, четыре! Третья, два! Шаго-ом марш!
— У меня у пятерых новеньких сапоги по швам расползлись и на всём голенище кожа потрескалась, — рассказывал, сидя через час у Копорского в доме, Марков. — Думал, не следят за имуществом, подлецы, не чистят совсем обувку, не смазывают, вот и разопрело от сырости. Глядь, а у них ведь все нитки там как гнилая трава. А кожа сапог как у столетней бабки в морщинах. Вся потресканная, скукоженная, изломанная. Такую хоть чем ты мажь и как ни черни, а всё одно никакого толку не будет. И ведь смазано всё порядком: и салом, и ваксой чёрной сапожной. Видно ведь, что ухаживают, а вот же.
— Да-а, и у меня у четверых расползаются, — поддакнул Тимофей.
— И у моих пятерых! И у моих тоже! — послышались голоса Неделина и Гуреева. — Как ходить-то в них будут, ежели строевой смотр затеют?! Воевать-то ладно, и перевязью чернёной обмотают. Турки не начальство, за это не спросят. А вот если парад?
— Да-а, парад — это серьёзно, — согласился Копорский. — Похоже, подрядчики худую поставку сделали, а в головном интендантстве на это глаза закрыли и в рекрутском депо, где их получали. Не за просто так, само собой. Пишите-ка, сколько и у кого худой обуви. Тимофей, сведи всё это в одну бумагу и потом мне отдай. Пойду с ней к Вешину и другим эскадронным командирам скажу, а не то нас же и обвинят в небрежении, ещё и вычет из жалованья сделают.
2
Действительно, граф Ланжерон, проживая во время французской революции в Лондоне, писал для французских газет и сочинил несколько пьес и комедий, которые даже играли в театре. Также он вёл дневник в каждую из своих военных кампаний и оставил после себя мемуары.