— У нас нет работы, — горько сказал Тасс, — и никогда не будет. Мы не овцы и не идем за стадом. Нас ждет жизнь преступности и насилия. Культура и анархия. Христос милосердный, как бы мне хотелось, чтобы они объединились! Читать Вергилия, а потом пришить кого-нибудь. Не нравится мне… как это называется… как там…
— Непоследовательность, — подсказал Тод.
— Ее не избежать, — ответил Бев, хотя и чуточку тревожно, — если ты человек. Ты обречен на преступление, если ты против государства рабочих. Мне это мой член парламента сказал.
— Преступление бывает двух видов, — терзался вслух Тасс. — Грабить в духе Робин Гуда, как ты видел сегодня. Acte gratuit[18].
— Кто тебе сказал про acte gratuit?
— Мужик по имени Хартуэлл. Он с нами разговаривал. Забыл где. А как он джин хлещет! Он рассказал нам про Камю… Один франко-алжирский футболист, ты, возможно, про него слышал… Так вот, этот тип убил другого типа, а тогда понял, что он человек. Он сделал что-то безо всякой на то причины и понял, что это делает его свободным. Только люди способны на acte gratuit. Все остальное — я про большую гребаную Вселенную и все звезды — все должно следовать каким-то законам. Но люди должны доказывать, что они свободны, делая разные вещи… ну там убийства и драки.
— То, что мы делаем, не gratuit, — возразил Тод. — Не может быть. Если мы антигосовские, мы должны быть как следует антигосовскими. А это означает бодаться с законом, потому что он госовский. Как латынь и древнегреческий — антигосовские. Поэтому насилие, Шекспир и Платон заодно. Должны быть заодно. И литература учит мести. Когда я читал «Дон Кихота», то вмазывал каждому, кто не был худым, высоким и чуточку мечтательным. Маленьких толстяков я тоже не трогал.
— А что за мудреное греческое слово ты вчера ввернул? — спросил Тода Тасс.
— Симбиоз?
— Оно самое.
— Вот именно. Где были бы без нас подхристники?
У Бева голова шла кругом. Все это взаправду происходило.
— Объясните, — попросил он.
— Те ребята, — сказал Тасс, — которые завели общину ПХ, или Подпольного Христа. На перегоне «Дистрикт-лайн», линии подземки, которую закрыли. Они устраивают собрания, называют их ужинами любви, с настоящим трахом, парень с девушкой, парень с парнем, но пожрать там — только горбушка и капелюха дешевого пойла. Иногда мы его для них тырим. Они говорят, хлеб и вино это на самом деле Иисус. А потом идут искать на свою голову неприятностей.
— Христианское насилие? — спросил Бев, готовый уже поверить во что угодно.
— Да нет же! Они идут, чтобы им наподдали. Тогда они практикуют христовость — возлюби своего врага. Вот тут вступаем мы. Но мы вроде как чересчур свои, вот в чем беда, недостаточно крепко вмазываем. Вот пусть сами и крадут себе вино, — закончил он с внезапной злобой.
— Главное тут, — все еще неловко сказал Бев, — элементы, подрывающие культуру. Искусство подрывает устои. И философия тоже. Государство прикончило Сократа.
— Да, знаю, — нахмурился Тасс. — Критон, мы должны Эскулапу петуха.
— О, Kriton, — перевел обратно Бев, — to Asklipio opheilmen alektruona.
— Еще, еще! — взвился Тасс, хватая Бева за лацкан поношенного пальто. — Боже ты мой, это же настоящие слова, это взаправду безумный малый чешет!
Бев, у которого еще осталась ручка, записал фразу латиницей на пачке сигарет Тасса. Тасс молча проглотил строчки, потом сказал:
— Меня дрожь пробрала, когда я по-английски читал. До самых костей. А теперь все заново будет. Пришлось навалять тем грекам, которые вонючий ресторан в Кэмберуэллсе держат. Из-за этого. А потом я нашел того типа, который налепил на свою забегаловку имя Сократа. «Издевательство», — сказал я и уж врезал сапогом как надо.