— Меня избили. Я хочу, чтобы это внесли в протокол.
— Возможно, избили. Я вполне понимаю, что кое-кто из ваших э… товарищей-студентов мог желать учинить над вами насилие. Но предполагать, что насилие чинится здесь официально, просто чудовищно. Насилие — не оружие пролетариата. Насилие — монополия капитализма и тоталитаризма. А кроме того, на вашем теле нет следов — помимо тех, которые, очевидно, являются следствием вашего падения на гравиевую дорожку.
— Отсутствие следов, — в десятый раз устало сказал Бев, — несомненный признак профессионального насилия. Но как может взять верх правда одного человека?
— Весьма здравый афоризм, — сказал мистер Петтигрю. — Как вообще один человек может в чем-то одержать верх? Истина, справедливость и другие ценности содержатся исключительно в коллективе. Что вновь возвращает меня к нашему незаконченному делу. Я хочу, чтобы вы вышли на свободу обновленным и чистым. Общеобразовательная школа В15 на Собачьем острове[27] ждет вас не дождется. Ваш профсоюзный билет готов. Подпишите. Пожалуйста, пожалуйста, подпишите.
— Нет, — отозвался Бев.
— Вам известны последствия. Последствия были представлены вам со всей откровенностью.
— Знаю. — Очень устало: — Я неисправившийся преступник. Я могу выжить, только ведя преступную жизнь. И если меня поймают в следующий раз, никакого курса реабилитации не будет.
— В следующий раз, — веско сказал мистер Петтигрю, — может встать вопрос о пожизненном заключении. Я не говорю, что станет, но говорю, что…
— Прошу прощения! — прервал его Бев, сделав большие глаза. — Вы хотите сказать, если я украду еще бутылку джина или попытаюсь украсть. Боже ты мой, это все, что я сделал в прошлый раз, попытался! Вы хотите сказать, я получу пожизненное? Не верю. Господи, это же возврат к восемнадцатому веку!
— В восемнадцатом веке вас могли повестить за кражу буханки, не говоря уже о бутылке…
— Джин тогда был дешев, — сказал Бев с учительской интонацией, которой не смогла бы вытравить даже неминуемая смерть. — Напиться за пенни, упиться вусмерть за два пенса, чистая солома за так.
— Тогда вешали без сожалений. Сегодня мы живем не в так называемом веке Просвещения.
— Вот уж точно. В Вечной Тьме не видно ни бельмеса.
— Вам следовало бы знать, что концепция пенитенциарного заключения за последние десять лет в корне изменилась. ОК не допускает тюрем с каторжным трудом. Любой труд подразумевает представительство в профсоюзе. Мы не можем позволить, чтобы тюрьмы превратились в кабальное производство. Да, сейчас возможна только одна разновидность заключения.
— Вы хотите сказать, одиночное? Одиночное пожизненное?
— О нет, ОК не допускает подобного дьявольского наказания. Как бы поточнее выразиться… Различие между местом пенитенциарного содержания и домом призрения для душевнобольных должно, в силу необходимости, все более сокращаться. С точки зрения удобств принудительного заключения это, разумеется, шаг вперед. Дома умалишенных не превращаются в тюрьмы, я хочу сказать… как раз наоборот. Вы же понимаете, что такое должно случиться.
Бев по меньшей мере пять секунд смотрел на него глазами, полными ужаса.
— Психушка? Сумасшедший дом? Невозможно, вы должны доказать помешательство.
— А разве в вашем случае это будет так трудно? Вы — рецидивист, закоренелый преступник с атавистическими наклонностями, представляющий опасность для общества. Вы отвергаете здравость труда.
— Я, — слабым голосом сказал Бев, — отвергаю труд в вашем синдикалистском государстве. Я имею право на мою эксцентричную философию.
— Вы признаетесь в эксцентричности? Да, разумеется, признаетесь. А расстояние от эксцентричности до безумия легко преодолеть. Только подумайте, быть запертым вместе с параноиками, шизофрениками и маразматиками, — вот ведь где вы, Бев, окажетесь. И срок у вас будет не пожизненный, а неопределенный, поскольку невозможно количественно определить срок в сумасшедшем доме. «Неопределенный срок» означает, что вы будете содержаться там, пока кто-то не сочтет, что стоит инициировать долгий бюрократический процесс вашего освобождения под опеку семьи. «Неопределенный срок» — не в смысле на веки вечные, но потому что нет рационального периода заключения более короткого, чем «неопределенный». Весь вопрос в том, будет ли кому-то до вас дело. Государству не будет. ОК не будет. Почему профсоюз должен заботиться о человеке, который намеренно отринул защиту его отеческой груди? Что до семьи… У вас есть семья, Бев?