— Мне полагается путевой лист?
— Обратитесь к мисс Лоренц, ко мне это не относится. Забирайте свой путевой лист и уходите. И не показывайтесь мне больше на глаза. Вы — изъян в системе, порча. Не заблуждайтесь, смерть скоро за вами придет. Вы отрезали себя от кроветока общества и должны отпасть, как кусок вонючей гангренозной плоти. Я отсюда чувствую вашу гнилостность. Убирайтесь, вы, кусок мертвечины!
— Вы безумны, Петтигрю, — сказал Бев. — Вы предвещаете мой конец, так позвольте мне предсказать конец ваш и конец, который вы и иже с вами породили…
— Убирайтесь! Сейчас же! Немедленно! Не то я прикажу вас вышвырнуть…
— Однажды у вас на пути станет реальность, Петтигрю. Реальность того, что нет больше товаров, чтобы их потреблять, горючего, чтобы его сжигать, денег для инфляции. Реальность того, что способность мыслить здраво вернулась к самим рабочим, которые в глубине души знают, что вечно так продолжаться не может. Или это будет реальность захватчика, чье безумие окажется посильней вашего фанатизма. Если мне суждено умереть, я скажу: да будет так. Но если вы верите, что смерть есть жизнь…
— Чарли! — громко позвал Петтигрю. — Фил, Арнольд!
Его крик был излишним, поскольку палец уже нажимал кнопку на пустом письменном столе.
— Ага, — улыбнулся Бев, — громилы идут. Я закончил, Петтигрю. Я ухожу.
— Да, закончили. Да, да, с вами покончено, покончено! Вот какой вы, с вами покончено раз и навсегда!
На пороге Бев столкнулся с громилами. Чарли кивнул ему без злобы.
— Все еще не подписали? — спросил он.
— Пока нет, — отозвался Бев. — Но вы как будто нужны мистеру Петтигрю. Небольшой приступ истерии. — И он убежал за своим путевым листом.
Покинув территорию Кроуфорд-Мэнор, он глубоко вдохнул свободный январский воздух. Шагал он бодро и скоро вышел к «Бейтменсу», старому дому Киплинга, ныне компьютерному. Кто-то тут помнил поэта, поскольку у калитки красовался щитовой плакат, надпись на нем гласила:
«Ах! Томми такой, да Томми сякой, да убирайся вон!»
Но сразу:
«Здрасти, мистер Аткинс, когда слыхать литавров звон»[29].
Бев пошел дальше, в деревню Беруош, поскольку ему нужен был автобус, чтобы попасть на станцию в Этчингеме. Ждать ближайшего автобуса оставалось еще три часа. Он голосовал проходящим машинам, которых, учитывая цену на бензин, было немного. Наконец, остановился зеленый «Спивэк». Из окошка высунулся исхудалый мужчина:
— Куда?
— Ну, в Лондон.
— Куда в Лондоне?
— Куда угодно.
Бев сообразил, что, честно говоря, не знает куда. В Ислингтон рано или поздно, но не сейчас.
— Запрыгивай.
— Спасибо.
Исхудалый вел умело, а вот его этническую принадлежность определить было непросто. Армянин? Грек? Какой-то неведомый народ с севера Индии? Но вопросы как раз задавал он:
— Из тех диссидентов, кого лечат в Мэнор?
— Верно. Все еще диссидент.
— Ремесло? Профессия?
— Оператор кондитерского конвейера. А до того школьный учитель.
Какое-то время исхудалый это переваривал.
— Вам не нравится, как обстоят дела, — сказал он наконец. — Ну, так вы не единственный. Все должно измениться и изменится. — И акцент его определить было трудно. Слова он выговаривал по-патрициански четко, но округлые иностранные «о» могли быть откуда угодно. — Я так думаю. Скоро увидите. Ужасные перемены, страшные.
— А у вас какое ремесло? — спросил Бев. — Или, разумеется, профессия?
— Я в «Стой-Строителях», — ответил тот. — Мы специализируемся на мечетях. Я строил мечети по всему миру. Я строил ту, что на виа делла Консилацьоне в Риме. Бывали в Риме?
— К несчастью, я никогда не мог себе позволить путешествовать.
— В Рим ехать не стоит. Не сейчас. Там ясно видно, что такое настоящее банкротство. А сейчас у меня контракт на Грейт-Смит-стрит.
— А, Масджид-уль-Харам.
— Вы говорите по-арабски?
— Ла. Ма Хийа джинсияатук?
Исхудалый хмыкнул:
— Сначала вы сказали «нет», потом спросили, откуда я. Называйте меня исламистом, не более того. Ислам — это страна, в той же мере, что и ваша ОКния. Идеи и верования — вот на чем строятся страны. Великая разница между исламом и материалистическими синдикалистскими государствами — это разница между Богом и бутылкой пива. Вас это шокирует?
— Нисколько. — Сон Бева возвращался к нему кусками, отрыжкой.