Выбрать главу

Эл Ибнейзер

1994 или 10 лет спустя

У каждого поколения своя правда…

и своя ложь.

Сэмуель смотрел в зеркало и размышлял. Господи! Кажется прошло так немного времени, а так много изменилось! Уже не висят на каждом углу портреты Старшего Брата, да и сам он исчез куда-то из поля зрения. Телекран в углу уже больше никуда ничего не сообщает, а висит мертвым предметом, тихо поблескивая грязными боками. Из зеркала на Сэмуеля смотрела грустная исхудавшая физиономия, которая упорно терла себя бритвой. Лезвие было старое, тупое, и неимоверно царапало кожу. Самуэль приобрел его на рынке, поскольку только там еще попадались старые и относительно дешевые лезвия времен англсоца. В магазинах же они были в основном из далекой Азии, причем не сильно лучше, но цены на них взлетали на неимоверную для среднего обывателя высоту, поэтому приходилось искать их на толкучках и блошиных рынках. Подумать только, казалось все так незыблемо, и вдруг… Все в прошлом. Страх перед Системой, ложь, насилие, тоталитаризм, постоянные войны с Евразией и Океанией… Все смела волна изменений, восстановив в Британии подлинную демократию, которая ей и была всегда присуща.

Кончив бриться, Сэмуель хотел ополоснуть лицо водой, но из крана раздалось урчание, и на руки капнуло лишь немного грязной, дурно пахнущей жидкости. Видимо опять перекрыли воду в связи с одной из бесчисленных последнее время аварий на теплотрассах. Трубы прокладывались давно, а в связи с изменениями и трудностями переходного периода средств на ремонт и замену труб было не достать, поэтому они часто прорывались, оставляя без горячей, а часто и без холодной воды многие кварталы Лондона. Сэмуель протер лицо не слишком свежим полотенцем и вышел в комнату. Сильно болел желудок. Собственно, было хорошо известно, что это гастрит, перерастающий в язву под воздействием отвратительного питания и плохих условий жизни, но лечение серъезных болезней было не по карману большинсту людей, а останки бесплатной медицины полностью перепрофилировались на выписку бюллетеней, для более удачливых пациентов, и свидетельств о смерти для всех остальных. Да и посещение больницы в рабочее время не поощрялось начальством. Так что ничего не оставалось делать, кроме как хоть как-то заглушить эту боль. Сэмуэль вынул заветную бутылку джина, налил себе полстакана и, задержав дыхание, выпил залпом эту гадость. Джин обжег горло, и подискуссировав с желудком о месте своего назначения, все-таки улегся там, согрев тело и приглушив боль. С исчезновением монополии государства на производство и торговлю спиртным рынок оказался заваленным дешевыми подделками, полными сивухи и неизвестно чего настолько, что старый джин казался уже достижением. Но с этим в принципе можно было мириться. Главное было не купить случайно подделку на основе метилового спирта, смертельного яда очень похожего на обычный питьевой. Теоретически, в стране попадались и приличные, относительно чистые крепкие напитки, однако во-первых, они поражали недосягаемой для простого смертного ценой, а во-вторых, цена отнюдь не гарантировала приобретения чего-то достойного. Поэтому вдвойне обидно было тратить безумные деньги лишь для того, чтобы получить бутылку все того же общедоступного пойла.

Быстро закочив свой завтрак оставленным с вечера бутербродом из куска хлеба с маслом, Сэмуэль оделся и пошел на работу. Маслом это вещество называли по привычке, оставшейся от каких-то неизвестно когда бывших времен. На самом деле эта вязкая желтая масса лишь напоминала масло, а реально была продуктом гидролиза растительных и еще каких-то жиров, добытых на радиоактивных просторах Евразии. С падением занавеса и концом этой бессмысленной войны оказалось, что Евразия лучше и дешевле других умеет производить этот странный, но тем не менее достаточно жирный продукт, и вскоре евразийское масло заполнило рацион британцев.

Выйдя на улицу он направился к громадному зданию в центре города, в котором раньше размещалось министерство правды. Теперь министерство было разогнано, и его место заняли десятки самых разных газет и других независимых средств массовой информации. До начала работы еще оставалось очень много времени, поэтому Сэмуель мог не торопиться и идти спокойно. В самом начале возрождения демократии поговаривали о восстановлении системы городского транспорта, но денег не было, и идея осталась нереализованной, снабжая многих горожан обязательными пешими прогулками с работы и на работу.

Со стороны парламента доносились тяжелые удары танковых орудий. Правительственные войска добивали народных избранников, которые пытались спровоцировать беспорядки и неповиновение власти демократически избранного Президента. Президент честно пытался их урезонить и удержать от подобных шагов, а за пару дней до открытого неповиновения пошел даже на последнюю меру по предотвращению возможных ужасных последствий безответственных действий депутатов – он распустил парламент. Но палата общин закрылась в здании и попыталась внести раскол в общество, объявив Президенту импичмент. Что было потом, Сэмуель знал нетвердо. Вроде бы по всему городу буйствовали бандиты, по утверждению правительственных источников, нанятые парламентариями для дестабилизации обстановки и создания криминального террора, потом толпа двинулась от парламента к зданию старой, уже неработающей телебашни (центральная распределительная была уже давно совсем в другом месте и легко переключалась на любые передатчики в городе). По дороге ей встретились несколько кордонов полиции, из которых первые два, в соответствии с указанием руководства и дабы не проливать кровь, отступили перед толпой, оставив ей табельное оружие. В конце концов толпу разогнали, и теперь парламент доживал последние часы своего существования. Вероятно, в завтрашних выпусках газет появятся броские заголовки о безответственности погибших, с радостью, что демократию удалось защитить, от недобросовестных политиков.

Когда Сэмуель пришел на работу, большинство сотрудников было уже в редакции. Все молча столпились вокруг телекрана, передававшего последние сводки о действиях вокруг парламента. Шел прямой репортаж, транслируемый компанией Океании с привычной для нее хорошей работой операторов. Так случилось, что оффис этой компании был как раз напротив парламента, поэтому вид был очень качественный и полностью передавал картину происходящего на месте. Парламент горел в нескольких местах, а стоящие напротив него танки посылали в него снаряд за снарядом. Операторы, для пущей достоверности включили и звук, и грохот выстрелов сотрясал воздух. Где-то на заднем плане слышался разговор на языке Океании, обсуждающий сцену. Оживленный женский голос, с легким эротичным смехом, общался за кадром с мужским, явно занятый этим куда больше, чем открывающейся картиной. Парламент пылал, и над ним чуть пониже нынешнего государственного и исторического флага Британии, висели флаг, использовавшийся во времена англсоца и еще какой-то синий с двойным красно-белым крестом.

Однако пора было приниматься за работу. Разумеется, гвоздем программы завтра будет разгром мятежников. На это надо выделить всю первую полосу, а то газету могут закрыть в связи с отсутствием патриотизма, нелояльностью к Президенту и еще много чем… Самуель грустно взглянул на торчащий над его рабочим местом приемник пневмопочты. В свое время по ней разносились указания, что следует писать и что следует исключить из уже написанного, во избежание противоречий. Потом, в начале демократизации ее было приспособили для рассылки заказов из буфета, что позволяло легко получить прямо на рабочем месте упакованный бутерброд или пластиковый пакетик с джином. Но потом цены подскочили и буфет стал никому не нужен. Да-а-а, сейчас никто не давал указаний, что надо писать. Сэмуель не считал, что это сильно облегчает жизнь, поскольку взамен все равно приходилось догадываться о том, что же следует написать, а что лучше не писать. Конечно, теперь это не грозило слишком серъезными последствиями. Газеты писались в основном для пролов, частично для среднего слоя, а и на тех, и на других власть имущим было настолько глубоко наплевать, что их не беспокоило, кто и что там читает. В конце концов, газеты могли писать что угодно, ничто не мешало на другой день поместить прямо противоположную информацию, поскольку народ не стремился запоминать, что же ему говорят. В худшем случае мог найтись какой-нибудь зануда, который откопав откуда-нибудь пачку старых