— Лен? Лена?
Я ничего не ответила. Нервничая, Алексей быстро прошёлся по коридору, заглянул в кабинет и, наконец, выскочил на кухню. Увидев меня, скорчившуюся на полу, в самом дальнем углу, и, ни слова не говоря, опустился на пол рядом со мной. Осторожно обнял меня за плечи, оторвал мою руку от моего раскрытого в беззвучном рыдании рта.
— Ты всё слышала? — тихо спросил он. Зажмурившись, кивнула. — Жаль. — Он поцеловал мои пальцы. — Я-то хотел, чтобы ты ничего не узнала.
— Скажи, а как ты узнал, что у Макса есть дочь? — прошептала я.
— Детективное агентство нанял, — Андреев помолчал. — Прости, но у твоего архитектора действительно есть то, что ему по-настоящему дорого. Его будущее в другой семье… Ты тут ни причём. Просто так бывает. — Я отвернулась. — Просто всё дело в том, — Андреев аккуратно распрямил мои пальцы, — что у каждого мужчины есть где-то женщина, только для него и созданная. И у этой женщины тоже есть такой мужчина. Но мало кому выпадает счастье встретиться7. Я тебе ещё в Дании хотел сказать, что я испытал это счастье: у меня ты была.
И я поняла: он прощался со мной…
— Ты точно уедешь? — спросила я.
— Да.
— Надолго? — Он промолчал. — Тогда, — прошептала я, — пожалуйста, пообещай мне, что однажды ты снова вернёшься».
IV.
«Я смотрел на неё и вспоминал слова, сказанные её отцом…
— Пожалуйста, дай моей дочери время самой осознать, нужен ли ты ей. — Григорий Поручиков расхаживал по маленькому кабинету.
— Я уеду сегодня, — напомнил я.
— Ты считаешь, это поможет? — Поручиков взял в руки детскую фотографию Лены, которая стояла на столе и на которую я смотрел полночи. — Ты нравишься моей дочери. Но меня больше интересует, как ты к ней относишься?
— Я уже вам говорил.
— Прекрасно. Просто отлично. — Отец Лены щёлкнул пальцами, а я вдруг понял, от кого Ларионова унаследовала эту привычку. Только у неё она олицетворяла смех, а у её отца — раздражение. Поручиков обернулся: — Пойми меня правильно, — отчеканил он, — однажды я уже сделал ошибку, когда запретил ей встречаться с её ровесником. А в итоге… произошло то, что произошло. С тех пор я стараюсь не вмешиваться в её личную жизнь, но это не значит, что я на всё буду смотреть сквозь пальцы.
— Вы против, чтобы именно я был с вашей дочерью? — уже напрямик спросил я. Поручиков вонзил в меня острые зрачки:
— А если я сейчас скажу тебе «да», то ты от неё откажешься?
— Нет.
— Почему, позволь спросить?
— А вы не понимаете?
Поручиков поднял брови. Подошёл ближе и посмотрел мне в лицо. Кивнул:
— Вот именно… И именно поэтому я прошу тебя, чтобы ты дал моей дочери свободу.
И вот теперь Лена смотрела на меня.
— Пойми, будет лучше, если я оставлю тебя в покое, — начал я — и в первый раз увидел её слёзы. Прозрачные, они беззвучно и медленно катились из её широко распахнутых глаз. При мне она никогда не плакала. При мне она всегда была гордой. И вот теперь стальной стержень, что был в её позвоночнике, пригибал её к земле. — Ну, перестань, пожалуйста, — попросил я, — в конце концов, мы же можем остаться друзьями?
— Друзьями? — Лена вздрогнула и попыталась высвободить свою руку. — Друзьями? — прошептала она.
А я подумал, что кем бы я сейчас ни стал в глазах её отца — хорошим, плохим, умным или дурным — мне нет до этого никакого дела, когда она вот так на меня смотрит. Глаза в глаза. Я поднялся на ноги и протянул ей ладонь:
— Так, всё, хватит. Вставай. К чёрту всё. Плевать на всех… Попробуем, что у нас получится… В любом случае, мы хотя бы дадим себе шанс.
Уцепившись за мою руку, она плавно встала. И вдруг качнулась ко мне, крепко обхватила руками. Прижалась так, что не оторвёшь.
— Не отказывайся от меня, пожалуйста, — прошептала она, — Я прошу тебя. Я… знаешь, я ведь никогда по-настоящему не влюблялась, — она смущенно потёрлась носом о моё плечо, — но я откуда-то знаю, что я люблю тебя. Просто я не думала, что за три дня… что такое возможно.
Нет, она не снизошла до меня — это я смог до неё дотянуться. Я подхватил её на руки и понёс в кабинет: единственное место в доме, где мы могли быть вместе. Что было там — уже никого не касается…
Потом мы долго лежали, глядя на стрелки часов. У нас в активе оставался всего один час, после чего меня ждал самолёт, её — наше первое расставание.