Почему-то самой ненавистной категорией в демократической печати оказались партработники в армии. И это очень непонятно. Взять хотя бы историю. Плененные евреи — кстати сказать, предки авторов статей, — и комиссары но установкам Гитлера должны были уничтожаться на месте. Можно было бы понять (хотя объяснить это все равно нельзя!), если бы эти самые журналисты служили в армии и натерпелись естественных неприятностей от замполитов, но ведь в армии, как правило, не служили. Парадокс!
Надо откровенно признать, что в русской литературе чиновник есть один из самых отрицательных персонажей: «Прозаседавшийся» В. В. Маяковского, «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» И. Ильфа и Е. Петрова, «Ревизор» и «Мертвые души» Н. В. Гоголя, «История одного города» Н. Е. Салтыкова-Щедрина, а также «Собачье сердце» М. Булгакова — это классика, причем на уровне школьной программы, а согласитесь, что трудно критиковать одних бюрократов и при этом выделить положительных чиновников — критикуют всех одним чохом.
К школьным «знаниям» добавили новое: кинофильм «Забытая мелодия для флейты» Э. А. Рязанова; повесть А. А. Бека «Последнее назначение», тут же экранизированную; в журнале «Юность» вышла первая повесть Ю. М. Полякова «ЧП районного масштаба» (он в отличие от остальных, как человек глубоко совестливый, сильно раскаивается, видя в выходе своей книги одну из граней негатива, что обрушился на головы читателей; лично я далек от прокурорского подхода, и потому не вижу хоть какой-то его вины).
В публицистике начались сравнения с западными системами управления: «там»-де на работу государственных служащих принимают после экзаменов для занятия должностей, их периодически аттестуют. В странах с западным типом демократии министры не входят в законодательные органы — объяснение-де этому простое: правило «сами пишем — сами исполняем» ведет к порочному кругу. С серьезным видом доказывалось, что министр-де не должен быть специалистом-технократом, а он непременно должен быть политиком. Раз у нас этого нет, то все на основе личных взаимоотношений. На синекуру обязательно поставят «своего». Коррупция, взятки, подарки и ничем не обоснованные привелегии[5].
Последнее — вообще тема номер один в демократическом печати тех времен. (Ныне эта пишущая братия забыла о своих возмущениях: как народ и государство обирает народ в нынешних условиях в этих газетах — запретная тема).
Массированная атака СМИ на читателей удалась. Да, кое в чем СМИ были правы и потребителю информации оказалось трудным отделить справедливую критику от антисоветчины. В результате, как это часто говорится по этому поводу, ребенка выплеснули вместе с водой.
А у объекта воздействия слова «торговля без рынка — это абсурд», «Аэрофлот — типичная монополия» вызывали озлобление; а после слов «ускорение» и «самоуправление», «третья модель полного хозрасчета» и «сбалансированная модель управления», а главное «прибыль» начинала сладко кружиться голова. Для достижения же намеченных целей надо было, по словам авторов, сделать не так уж и многое: добить тех, кто мешает — командно-административную машину. Ох, скорее бы ее добили, а уж там заживем!.. «У интеллигенции было очень сильно расплывчатое убеждение, что во всем “система виновата". Важнейшими причинами наших бед она считала “засилие бюрократов”, “уравниловку”, “некомпетентность начальства”, “наследие сталинизма” — причины, для массового сознания не так уж существенные. И вот, опираясь на эти стереотипы, Г. Х. Попов запустил в обиход как нечто сущее туманный термин “административно-командная система". Если вдуматься, смысла в этом никакого, но словечко было подхвачено прессой, духовными авторитетами, даже получило аббревиатуру — АКС. И стали его употреблять, как будто оно что-то объясняет в советском строе. Как будто это нечто уникальное, созданное в СССР и предопределяющее жизнь именно советского человека.
5
Разумеется, никто не спорит, что привелегии — явление отвратительное. А если еще и на фоне общих бедствий или тотального дефицита, устроенного в русских областях, то это тем более неприглядно. Можно привести и такой пример отношения. Рассказывали, что единственный случай, когда у И. В. Сталина сорвались с языка неприличные выражения был момент, когда в октябре 1941 года к нему на прием прибыл кто-то из Куйбышева, куда только что эвакуировалось правительство.