Впрочем, ради праздника горнякам должны были передать эмпанадас[59] и бифштекс, в качестве некоего подобия и предвкушения пира, который будет ждать их на поверхности. Сами же они по такому случаю написали поздравительное стихотворение президенту. «Но даже из-за этого Перри и Эдисон едва не подрались, поскольку у обоих были об этой поэме разные представления, – записал 16 сентября в своем дневнике Виктор Сеговия. – А потом на ноги вскочил Замора и разговор получился очень напряженным, на повышенных тонах, и из-за чего? Из-за стихов к двухсотлетнему юбилею страны. Ха-ха. Очень смешно».
Но обида и раздражение быстро улеглись, поскольку приготовления к юбилею совпали с превосходными новостями, полученными с поверхности: вторая стадия «плана Б» близилась к завершению. Утром 17 сентября к ним пробился бур, и теперь попавших в подземный капкан горняков и поверхность связывала сорокатрехсантиметровая скважина. Как только ее удастся расширить до семидесяти сантиметров, шахтеры окажутся на свободе. Если все пойдет хорошо, это случится уже через несколько недель. «Дела сдвинулись с мертвой точки и набрали хороший темп, что не может нас не радовать», – записал в своем дневнике Виктор Сеговия. На следующее утро, в День независимости, большинство мужчин подстриглись, приняли душ и переоделись в чистое, «как если бы мы были заключенными и в тюрьме наступил день свидания с родственниками».
А в большом мире праздничные мероприятия сопровождались бесконечным калейдоскопом их фотографий. Во время светового шоу на фронтон дворца Ла-Монеда в Сантьяго была спроецирована знаменитая двухэтажная надпись «Estamos bien en el Refugio»[60]. На руднике же шахтеры ели свои эмпанадас, запивая их кока-колой. Они подняли флаг, вновь спели национальный гимн и посмотрели, как Марио Сепульведа исполнил традиционный танец самакуэка, который был записан на пленку и показан всему Чили.
Единственный, кто предпочел не принимать участия в торжествах, стал Франклин Лобос, руководствовавшийся благой целью – «…избежать проблем с парнями, с которыми он в последнее время не ладил», как записал в своем дневнике Виктор. Среди шахтеров росло недовольство своим заточением, и в груди у Франклина поселился особо опасный зверь, который не прекращал рычать и бросаться на окружающих с самого момента обрушения. «Я всегда пребывал в дурном настроении, даже мои друзья подтвердят», – говорил он. Но чего большинство его товарищей не знали, так это того, что под свирепой наружностью душа Франклина с каждым днем становилась все мягче, и он поверил, что научился видеть и принимать себя таким, каков он есть на самом деле.
До того как тридцать три шахтера, запертых на руднике «Сан-Хосе», обрели всемирную известность, только один из них уже изведал горький вкус славы. Карьера футбольной звезды неизменно манит молодых людей даже (или особенно) в таких провинциальных городках, как Копьяпо. Франклин Лобос снискал на этой стезе достаточно популярности, чтобы обзавестись прозвищем, причем не простым, а взрывоопасно воинственным и мужественным, – его прозвали Магической Пушкой за фантастическую способность поражать ворота противника со штрафных ударов. В начале 1980-х его даже пригласили в ряды национальной сборной Чили, где он получил право надеть красный свитер. Примерно в это же время он женился и обзавелся детьми, но никогда не чурался и не отказывал себе в женском обществе. Mujeres, mujeres, mujeres[61], говаривал он, вспоминая эти годы. Если ему приходила блажь прогуляться в нижнюю часть Копьяпо и купить себе выпивку, ему просто не давали этого сделать: «Франклин, пожалуйста, за наш счет! Позволь нам поставить стаканчик самому Магической Пушке!»
После того как ему исполнилось тридцать, карьера пошла на спад; впрочем, он протянул аж до тридцати девяти, то есть гораздо дольше многих футболистов: «Сначала у вас полно друзей, которые покупают вам все подряд, а потом – раз! – и нет никого. То вас окружают женщины, ловя каждое ваше слово и жест, – а потом они уходят к другому». Вслед за карьерой под откос пошел и брак. Он заставлял жену страдать от приступов хандры, дурного настроения и своих бесконечных измен, так что в качестве жеста доброй воли – и сострадания – развелся с ней по-настоящему, «с бумагами и всем прочим».