Прошло полчаса. Лазурная гладь была попрежнему широка, но странно — она как будто не подпускала к себе. Цветущий берег отодвигался, менялся, пропадал, возникая в другом месте. Черный червь сомнения сначала глухо, потом все острее точил встрепенувшиеся мысли. Глаза потухали, обмякшие руки падали, и надежды непоправимо тускнели.
Мираж был так реален, что собаки, несмотря на чутье, в первый же момент бросились вперед. Как только они попали в полосу миража, они выросли в огромных чудовищ, которые мрачно и тяжело ворочались впереди, приникали к земле, неуклюже копошились и снова непомерно вырастали. При виде этих зловещих теней, тоска и страх сжимали сердца людей. Обманутые животные, вероятно, долго носились за водой по пустыне, пока зной и истощение не взяли своего. Они больше уже не вернулись.
Магнитная буря кончилась, и компас успокоился. Солнце палило беспощадно. Злополучный караван двинулся на север, надеясь набрести на основное русло Янгы-дарьи, вдоль которого встречались колодцы.
Люди слабели. Слабели и животные. Измученные бурей и пятидневной жаждой верблюды начали спотыкаться. Все, кто мог, слезли и шли рядом. Началась медленная агония погибавших.
После полудня Володя Беликов потерял сознание — его привязали к верблюду. Остальные шли в каком-то горячем забытьи, — разлепятся тяжелые веки, воспаленные глаза скользнут по огнедышащему кругу, и снова — душная, тягучая вязь полубреда.
На другое утро привязали к верблюдам еще двоих. Кравков, Курбан-бай и геодезист тоже едва держались. На каждой остановке, чтобы дать отдохнуть верблюдам, они должны были отвязывать и снимать своих товарищей, а потом снова привязывать их. Уходили последние струйки сил. Это были третьи сутки без воды.
Опустив веки, Андрей Кравков бессознательно передвигал ноги. Его мысль работала ярко, но все это было в другом мире, в каких-то кошмарных грезах. Временами все его существо пронизывало острое чувство-мысль:
— Ведь, есть же там… где-то… вода… много воды… Аш-два-о![34]) Люди не только пьют, но и купаются… Такая масса воды… Купаются в аш-два-о, а тут нет… на кончик языка..
Иногда он поднимал отяжелевшие веки и, задыхаясь, указывал спутникам вперед — там была зелень и голубая, прохладная влага. Они напрягали силы— шли… шли… а кругом были пески, пересекаемые только такырами. Такыр блестел, как стекло, и отражал, как зеркало. И Кравков снова недоумевал:
— Ведь есть же где-то… там… вода… много воды…
Губы и языки у них растрескались и были в ранах. Они не могли говорить и только мычали. Перед вечером привязали геодезиста, а вечером на стоянке Андрей Кравков дрожащими от слабости руками записал в книжке:
«Искали плотину Чингиз-хзна. Буря четыре дня. Трое суток без воды. Умираем. Шесть».
Мутные пленки опускались на глаза, и буквы плыли где-то далеко-далеко.
На седьмой день только неиссякаемое упорство жизни заставило Андрея Кравкова и Курбан-бая размежить глаза, привязать товарищей и двинуть караван. Они уже все реже поднимали веки. Им теперь хотелось только добраться до сверкавшей впереди полосы такыра, по краям которого обычно копались колодцы. В полубреду они дошли. Но колодцев там не было.
Андрей Кравков опустился на песок.
С каждым днем все ниже поникал медно-бронзовой головой старый Эмро— певец из Чаюглы-куля. А мутных дней было четыре.
Колодец Ун-кудук, до которого так и не дошла группа Кравкова, ютился в ложбинке, загороженной с севера двумя холмами. Здесь и приютились два полушария юрт. Эмро прибыл сюда со своими людьми за день до бури.
Невыразимой тоской наливались глаза людей, смотревших в замутившиеся глубины неба. Там, куда неслись пески, зеленые четыреугольники посевов навсегда задергивались желтым покрывалом, и растрескавшиеся сакли, как разбитые челны, медленно тонули в горячем песчаном море.
В продолжение всей бури старый Эмро сидел неподвижно в полумраке юрты. Ему было горько за этих людей, за их тоску, за погибающие кишлаки, за погибающий труд.
Кизяк[35]) вспыхивал мерклым синеватым светом, и мудрые щели глаз заострялись у старого певца негодованием. Много тяжелых дум завязло в те дни в глубоких морщинах его лица. Буря, казалось, выдувала из его тела вспыхнувшие силы. И старое сердце стучало все глуше и глуше.