— Плохо пьешь, провора! Что девка! Наш батюшка-царь таких слуг не любит.
Петька посмотрел на него виновато, отбросил в кусты недоеденный сухарь и подполз ближе:
— Слышь, Хлопуша, давно я у тебя что-то спросить хочу. Да боюсь…
— А ты не робь, провора, — улыбнулся важно в бороду Хлопуша. — Я ведь ничего, не сердитый, коли не пьян.
Поглаживая смущенно ствол ружья, и смотря воровато в сторону, в кусты, Петька сказал:
— Ответь ты мне, для ради бога, мучаюсь я очень: правда ль тот, от кого послан ты, — царь Петр Федорович, иль названец он только, казак донской Пугачев?..
Глаза Хлопуши сразу потемнели, словно глубже в глазницы ушли. На скулах, под тугой кожей, задергались желвачки.
— Торопыга ты, — глухо сказал Хлопуша, — больно скоро знать все хошь. Гляди, голову не сломи. — И уже совсем просто и спокойно спросил:
— Почему мнение такое имеешь, дурень?
— Да как же, — заторопился, будто покатился неудержимо под гору Петька, — ведь и до него были названцы: — Кремнев, да Чернышев, беглые солдаты, да армянин Асланбеков, да беглый пахотный Богомолов. Этот-то пятый уж, что Петром Федоровичем себя называет. Уж и веры более нету…
— Откуда знаешь про тех четверых? — спросил подозрительно Хлопуша. А помолчав, добавил, словно через силу: — И про Пугачева отколь слышал?
— Да хоть и на краю света живем, — вскинул обиженно голову Петька, — а проходят люди мимо, бродяжки, от господ утеклецы[34]), рассказывают…
— Про тех четырех говорили, правда. А про Пугачева не слышал, — с наивной хитростью сказал Хлопуша. И, словно почувствовав, что Петька ему не верит, расхохотался вдруг:
— Дурак ты, провора! Государь он, иль не государь, тебе печаль какая? Быть бы нам всем в добре. До, него, народ брел розно, а он в артель всех сбил. А артелью, сам знаешь, города берут. Да только што… Чучела ведь он! На безлюдье то и Фома за дворянина сойдет…
— Чучела? — испуганным шопотом выдохнул Петька. — Кто чучела?
— А мы о ком говорили-то? — злобно спросил Хлопуша. — Он начал, и за то спасибо. А кончать не ему. Без него свою стежку найдем, указчиком не ему быть. А ты, провора, — поднялся и встал растопырившись над Петькой Хлопуша, — вижу я человек неплохой, сметливый, да проворный. Вот только дотошен[35]) ты больно, не в меру. Все тебе знать надо, как и што, не плоше исправника. Аль тебе платят за это, чтоб ты вызнавал все? А? — Хлопуша махнул рукой, рассмеялся загадочно и отошел к дубу. Петька замер испуганно, высоко подняв ноги в коленях и опустив голову, так что шапка чуть не валилась на землю. Последние слова Хлопуши перепугали его. Мелькнула мысль: «Неужто догадался?»
Запел вдруг тихо, мягким баском Хлопуша:
Хлопуша открыл рот, чтоб набрать воздуху, да так и замер. Где-то близко, звонкий трескучий тенорок подхватил:
— Кто? — шопотом спросил Хлспуша, подавшись вперед, готовый бежать. Затравленный зверь заметался в его глазах.
— Свои, — безучастно ответил Петька. — С завода. Жженый твой!
А тенорок, приближаясь, пел:
Хлопуша, отвернувшись в сторону, обратную той, откуда доносилось пение, торопливо завязал нос платком…
Из кустов на полянку, к самому дубу, вышли двое, — молодой парень, светловолосый, кудрявый, с огромными синими глазами, и плюгавый человечек, хромой, косолапый и косой, — оба сразу.
Мир беседе! — крикнул кудрявый, и по его трескучему, сухому тенорочку можно было догадаться, что именно он то и пел в кустах.
— Здравствуй! — ответил Хлопуша.
Парень, прищурившись, уставился на него. Под взглядом этих синих, как небесные брызги, и дерзких глаз, Хлопуша почувствовал себя неловко, нехорошо, словно его вывернули наизнанку, заглянули на самое дно души.
— Ты чего ж, дядек, нос-то завязал? Аль потерять боишься? — сказал насмешливо кудрявый. Это было так неожиданно, что Хлопуша не нашелся что ответить. Да и не успел бы. Парень повернулся и пошел к Жженому.
Хлопуша разозлился, подошел к кудрявому и сказал грубо:
— Язык-то чесать нечего. О деле говорить надо!