Таким образом, поскольку разницы между ясенем Иггдрасилем и дубом Огигом ни в именах, ни в функции нет, а различаются только породы деревьев, часто несущественно, остается сделать вывод: они — одно и то же. И значит, скандинавы были в курсе палестинских преданий и традиций.
Новая Гвинея. То обстоятельство, что имя «огиг» скорее приложимо к мировому древу, нежели к герою «потопного» мифа, подтверждает папуасская разновидность Мамбрийского дуба. На Папуа дуб Огиг мыслился в виде демы (демона) Угуга. Демон этот к моменту записи мифа прочно сидел в растении под названием «уати», и, по мнению папуасов, именно Угуг придавал желанные градусы ритуальному напитку, приготовляемому из сока этого растения. Можно сказать, что Угуг был папуасским Бахусом, в самой ранней, примитивной его форме, когда он представлялся еще простым демоном виноградной лозы.
Тут сам собой напрашивается вопрос: что общего между Мамбрийским дубом Огигом и папуасским хмельным демоном Угугом? А общего много. Их связывает кровное родство. И дело здесь не только в том, что Угуг сидит в растении, имеющем большое ритуальное значение. Но и в том, что само название растения и изготовляемого из него напитка — «уати/вати», вероятней всего, восходит к индоевропейскому слову uada (вода).
Это обстоятельство необходимо признать чрезвычайно знаменательным по нескольким причинам. Во-первых, к тому же слову «вода» (др. — сканд. vatn) возводимы и разные варианты имени германского бога Одина-Игга (Од-Один-Вотан). И очень характерно, что именно в связи с ритуальным опьянением одно из этих имен (odr) получило в языке древних скандинавов значение «исступление», т. е. и Один-Игг мыслился как хмельной демон. Наконец, самое главное, от того же слова «вода» некоторые лингвисты производят арабское слово vadi/oud (пересохшее русло, водосток, река), стоящее первым в современном названии впадины Мертвого моря (Вади-эль-Арабы). Этого мало, у арабов до ислама божество орошения носило имя Вадд, и, что еще замечательней, кораническая традиция уверяла, будто этому Вадду, наряду с известными нам Йагусом и Йауком (т. е. ипостасно раздвоенным Огом) поклонялись погибшие нечестивые соплеменники пророка Нуха (Ноя). Каково?
Поэтому, как бы ни были разобщены пространством и обликом папуасский Угуг и скандинавский ясень Иггдрасиль, прототип у них одни — святыни Палестины: дуб Огиг и «потопная» вода Мертвого моря.
Упоминания потопа в данном контексте совсем не случайно. Хотя в посвященных дубу Огигу разделах скандинавской и папуасской мифологии он нигде прямо не называется, в лучшем случае подразумевается, все-таки есть на земле минимум два места, где дуб и потоп поставлены в прямую зависимость, — это Филиппины и Китай.
Филиппины. Филиппинский вариант мифа о потопе мало чем отличается от всех прочих. Естественно, не забыт в нем и царь Ог. Оригинальность местному мифу придает лишь то, что он фигурирует в нем в качестве девятого сына местного «Ноя», принесенного в жертву ради плодородия. Да еще в том, что имя Ога употребляется с суффиксом косвенных имен «н» — Игон.
Действительно, филиппинский вариант легенды можно было бы посчитать ничем особенно не примечательным, если бы на Филиппинах обходились им одним, т. е. тем, что бытовал в сказаниях племени ифугао. Но были и другие. У тагалов, например, миф этот излагался совсем по-другому. Точнее, он у них обратился в сказку-предание, привязанную к местному озеру. Рассказывали, что жила некогда пара очень жадных людей (обычный мотив греховности допотопного человечества). И главной статьей их дохода была торговля плодами прекрасного та-мариндового дерева, что росло в их саду. Однажды к супругам пришел нищий и попросил дать ему несколько плодов. Те, естественно, отказали. Тогда лицо нищего просияло, он ударил посохом по дереву, и «тут вокруг тамариндового дерева появилась вода и стала быстро прибывать. Она затопила все вокруг, и богатые и жадные супруги утонули. На этом месте разлилось озеро, которое стало называться озером Сампалок — Тамариндовым озером»[2].
2
Великолепный негатив этой сказки — одна из версий фригийского предания о потопе (Филемон и Бавкида). Согласно ей, из всего селения только двое супругов проявили гостеприимство: приютили и накормили странствующих богов. В наказание селение было затоплено, только праведные супруги спаслись и после смерти превратились в дуб и липу (Овидий. Метаморфозы).