Так казалось ему.
Однажды, вскоре после первого разговора с командованием, Слепню позвонили из Политотдела БУРа — Берегового укрепленного района. Политотдел просил летчика-истребителя первой войны, майора Слепня, сделать в клубе доклад на тему «Боевое прошлое русской военной авиации». «Важность и своевременность такой беседы, вероятно, ясна вам, товарищ Слепень? Сейчас дорого стоит каждое воспоминание о воинской славе русской армии; тем ценнее, если о событиях расскажете вы, их очевидец и участник».
Отказываться не было причин. Евгений Максимович историю нашей военной авиации знал великолепно и любил горячо. Он с удовольствием согласился.
Удивлению Слепня не было границ, когда в день беседы в зальце клуба он увидел прелюбопытную выставочку материалов к своему докладу. Живой и энергичный одессит, инструктор политотдела Балинский, раскопал где-то в библиотеках фортов газетные вырезки четырнадцатого — семнадцатого годов, пожелтевшие от времени брошюры об «авиаторах» первой мировой и о «военлетах» гражданской войны, большую карту знаменитого в позапрошлом десятилетни перелета Москва — Лиссабон — Москва; этот рейд в невиданно краткий срок совершил на одной из первых «цельносоветских» машин летчик Е. М. Слепень.
Чем-то давно забытым пахнуло на летчика Слепня от строк, напечатанных еще с твердым знаком и с ятем, от фотографий, на которых сначала поручик, потом штабс-капитан, затем «красвоенлет» Женя Слепень, Евгений Слепень, Евгений Максимович Слепень, был изображен рядом с причудливой формы и вида машинами, каких теперь уже и в музеях не сыщешь.
Среди книг нашлись такие, о существовании которых он даже и не подозревал. Коротенькие вырезки говорили о событиях, давно выветрившихся из памяти.
Фотографии… Смешной мальчишка с сердитым лицом, с двумя георгиевскими крестами на груди, стоит возле самолета «спад», стоит так, точно делает великое одолжение фотографу.
Неужели это был и на самом деле он?
На другой — загорелый летчик принимает под двумя высокими пальмами огромный букет из ручек смущенной синьориты. И это тоже он? Удивительно!
Он сделал все, что мог, чтобы совершенно не упоминать о собственной персоне, и старательно засушивал доклад. Надо думать, эта скромность не соответствовала видам командования. Какой-то гидрист, пошептавшись с Балинским и Золотиловым, подняв руку, задал, как говорят в парламентских отчетах, «явно инспирированный вопрос»: «Прошу охарактеризовать первую пятерку русских асов той войны. Вот на западе, там Фонк, Гинемер, Рихгофен… А у нас?»
Слепень яростно посмотрел на Балинского. Балинский был весь внимание и только. Пришлось отвечать. А когда выяснилось, что вот этот небольшой майор, моложаво стоящий теперь за не по росту высокой кафедрой, сбил в шестнадцатом и семнадцатом годах восемь немецких машин над Западным фронтом и тринадцать над нашим, Восточным, что в этот счет не входят два белопольских и четыре врангелевских самолета, уничтоженных им позднее, когда все узнали, что этот самый майор лично знал знаменитого аса Фонка и даже дружил с ним, что однажды над Верденом он отбил французского товарища от атак двух немцев, из которых один был Бельке, а другой — Геринг, — в зале началось чрезвычайное оживление.
Посыпались вопросы, и очень серьезные («Каковы немцы как воздушные дуэлянты?») и совсем детские: «Сохранились ли у него его георгиевские кресты?» — «Товарищ майор, вот вы назвали фамилию: Геринг? Это что же — родственничек нынешнего? Как, этот самый? Ух ты, черт! Неужели он лейтенантом был? И вы с ним дрались? Лично? Товарищ майор… Вот это да!»
Доклад кончился. В клубе погасили свет. Вышли на улицу покурить… Тут пахло морем и соснами, где-то над заливом мерцали зарницы (зарницы ли?), из темноты уже слышались девичьи смешки, а толпа вокруг Слепня все еще не редела. «Да, брат, вот это — начштаба у них… Такому поверишь!» — «Нет, мне главное — с Герингом, с Герингом-то, а? Сам не слышал бы, сказал бы — пропаганда!»
Задержавшийся на крыльце клуба Гаранин тронул локтем своего заместителя: «А ведь ты был прав, Вася! Теперь он их — подходи и бери за сердце!»
Он и взял их за сердце, своих ребят, майор Слепень, но не в этот день и не таким докладом. Для этого надо было случиться делам, которые и в его жизни легли важным, очень важным рубежом.
Время проходило быстро. События нарастали чудовищными темпами. Летчикам морской авиации, им надлежало бы, казалось, всё внимание направить на север и на запад, на залив.
Но как раз там всё было сравнительно спокойно. Над заливом в те дни шли горячие бои; однако развертывались они гораздо западнее, над Ханко, над Эзелем и Даго, возле Таллина. Составу гаранинского полка со стороны моря приходилось нести только дозорную службу, барражировать[23] подступы к Ленинграду.