Потом комсорг, крепко пожав им руки, поговорив в особицу о чем-то с Бышко, мгновенно испарялся — точно его и не было. А они выходили, сразу же углубляясь в лес.
Удивительное дело: никогда раньше Марфа не обращала такого внимания на лес, на ночь, на снег, на небо, на звезды! Подумать хорошенько — она даже и не видывала до войны ни разу таких поздних, совсем предутренних звезд! А теперь они уже стали казаться ей милыми, давным-давно знакомыми, родными.
Вон влажно и трепетно пульсирует над соснами синий и алый, как драгоценнейший из камней, Сириус. Он полезен тем, что всегда стоит на юге, только на юге. Значит, по нему можно узнавать где что.
Вон две совсем капельные звездочки в хвосте Большой Медведицы; одна все-таки поярче, а другая — еле заметная. Оказывается, и их тоже зовут: одну — Алькор, другую — Мизар. Побольше и поменьше, они идут рядом, всегда рядом; точь-в-точь, как она и грузный заботливый Бышко. Марфа сказала ему как-то об этом своем наблюдении. К ее удивлению, старшина ни с того ни с сего внезапно сконфузился, смутился.
— Вы, Викторовна, тоже уж… надумаете! — недовольно забормотал он. — Ну, якая ж с мене гвездочка? Это — ще с вас, да в мирное время, мабудь, и состроилось бы щось такэ, а с нашего брата — ни!
Ужасно смешной все-таки этот Бышко! Но — хороший!
Так вот они идут… Снег хрустит, хрустит… Деревья стоят тихо; но время от времени — как она сама слышала — и они кряхтят, сосны. А в самом лесу, как теперь Марфа убедилась, ничего страшного ночью нет, если бы, конечно, не они, не фашисты. Очень тихо все, очень ясно. Чуткий, настороженный покой. И так красиво! Собственно говоря, всем бы надо было гулять по ночам в лесу…
Первую половину дороги можно спокойно разговаривать, и они говорят обо всякой всячине; чаще всего о том, что будет после войны, после победы.
Тут все заслуживает обсуждения и спора. Во-первых, они никак не могут сговориться, когда война окончится, Марфе хотелось бы, чтобы победа пришла ну так, в августе… Чтобы ее демобилизовали уже после того, как она — вот такая, как сейчас, в краснофлотском обмундировании, с автоматом, с гранатами — взяла бы, да и явилась прямо в класс. На алгебру! Можно себе представить, что бы там получилось! Какие уравнения!
Бышко же не соглашался с этим. Его больше устраивало, чтобы такая радость случилась к весне; скажем, в апреле или в мае. Дело в том, что Бышко мало интересовало, в каком виде он вернется к себе на Северный Кавказ: его больше заботило, как скоро после этого он начнет делать без помех то дело, которое задумал давно и сделать которое ему помешал «вот этот», враг.
Бышко был по-своему горделив в замыслах. Он хотел учудить такую штуку, чтобы во всем Союзе люди чу́ли, до чего додумался кавказский хлопец. Он хотел (и тут для Марфы начиналась область самых туманных невнятностей) пробраться в удивительные леса, растущие на Северном Кавказе. В алычовые леса.
Эти леса Бышко расписывал яркими красками. Если верить ему, в лесах этих привлекательного было довольно мало: там и кабану не продраться, такие там на каждом дереве страшные колючки, «як бы штык»! Птиц в тех лесах нет. Зато там водятся чуть ли не барсы и есть пропасти, куда ежели ухнешь, так и чикалки[50] твоих костей не найдут…
Марфе подобные леса не казались особенно симпатичными, но старшина говорил о них с упоением. Там растет дикая слива — алыча. И вот на дички этих мелких, кислых лесных слив он, Бышко, намерен был прививать после войны всякие замечательные вкусности — ренклод, французский чернослив, белую сливу… Тогда произойдут великие перемены в мире. Тогда эти леса сразу превратятся в сады невероятных размеров.
— И та слыва, Викторовна, найкращая слыва, будет повсеместно дешевле бульбы! От того сотворится найкращая польза государству. И много дури на доброе перевернется.
Марфа не очень-то ясно представляла себе, как это именно случится, но она вполне верила Бышко: такой да своего не добьется! Часто, лежа на точке, она старалась представить себе, как именно будет орудовать Коля Бышко там, в своих алычовых лесах. Но рисовалось ей больше всего не это неведомое, а давно, еще в детстве виденная картинка: Мцыри убивает барса; внизу было подписано: «Надежный сук мой, как топор, широкий лоб его рассек». Барсы-то ведь на Кавказе есть! Вот только Бышко на Мцыри не очень похож!