— Да, видать, хотят вас пристроить потолковать с пленными фрицами… У нас по-немецки — кто знает? Фершал да Лизочка Мигай ма́ло-маля; а сегодня оба, на грех, в расходе!
Лев Николаевич смутился.
— Так ведь и я как раз по-немецки совсем не хорошо говорю… Английским и французским владею свободно, а немецким только чуть-чуть!
— Все лучше моего! — успокоительно сказал посланный.
В избе, где жили Родных и Архипов, Жерве застал целое совещание. Положение оказалось неожиданно сложным: внушала недоумение личность пленного, взятого в средней машине. Человек в штатской одежде, перевозимый под крепким конвоем, не мог быть фигурой незначительной: никаких других явных ценностей при нем обнаружено не было. Всем было ясно, что с этим немцем следует поступить надвое: если он — никто, дело одно. Если он — важная птица, как горячо настаивал Архипов, его надлежало, воспользовавшись возможностью, немедленно с тем же трехместным зерновским «ПО-2» постараться доставить через линию фронта в Ленинград.
— Чувствуешь, товарищ Зернов?
Зернов только повел могучим носом.
— Я-то чувствую! Я — все чувствую! Мне только и остается, что чувствовать, пока вы тут дурных фрицев ловите. Но — уговор!.. Я беспаспортных фашистов возить не нанят! Самолет зря поганить! Приволоку, а он какой-нибудь ихний спекулянт… На кой он там нужен! Выясняйте тут, кто он есть, тогда видно будет.
Родных и Жерве просмотрели бумаги, найденные в портфеле, бывшем при пленном немце. Черт его знает: какие-то личные письма. «Дейне Ингигерд…» «Дейн фройнд Виллибальд Гольдау…» Бумага отличная; духи́ — лучших марок; да, но о чем это говорит?
Был захвачен и чемодан — обычный вещевой запас состоятельного европейца: несессерчик, две смены тонкого белья — видимо, на дорогу… О, любопытно! Белье помечено, и метки — с графской короной… («Вот как? Это — графская?» — удивился Алексей Родных.)
Лев Николаевич чувствовал себя несколько неловко. Досадно будет, если с этим, видимо крупным, фашистом начнет говорить человек, еле-еле владеющий немецким языком, и не сумеет узнать того, что нужно!
Вместе с Родных они перешли сени. Комиссар резко распахнул дверь.
Скучавший у двери на табуретке автоматчик, кашлянув, встал смирно. Человек, который сидел, отворотясь к окну, у стола, сделал все, что от него зависело, чтобы не выдать своего волнения. Положив руку на стол — белую, в порядке содержимую руку, — он не то устало, не то недоуменно глядел на морозные узоры. Очень странная одежда, нечто вроде богатой пижамы из пестрой и теплой ткани, облекала его. Чрезвычайно точный пробор все еще держался в белокурых редких волосах; этот пробор медленно розовел сейчас. К вошедшим повернулось длинное, костлявое, выхоленное и высокомерное горбоносое лицо. Прямоугольные стекла пенсне блеснули красным. Тщательно отманикюренный палец, перерезанный черной меткой платинового, нарочито простого перстня, тревожно сгорбился на столешнице… И очень трудно сказать, что именно из этих человеческих черт, внезапно врезавшись в сознание Льва Николаевича, вдохновило его, внушило поступить так, как он поступил.
По странному наитию, Лев Жерве, даже еще не подойдя к столу, с полдороги бросил сухо и властно не по-немецки, а по-английски:
— Your name, captive?[52]
Сидевший за столом вздрогнул, как от удара. Он, очевидно, ожидал чего угодно, только не этого. Все, что он придумал сказать, все, что приготовил на случай, если эти канальи раздобудут у себя какого-нибудь типа, понимающего по-немецки, вихрем вылетело у него из головы. Опираясь на руки, он стал приподниматься, вглядываться в пришедшего с надеждой, еще не смеющей оформиться. Англичанин? И притом моряк? Здесь, среди русских лесов у партизан? Но тогда… Может быть, тогда еще не все потеряно?
Подбородок его задрожал. Торопливо, гораздо поспешнее, чем надлежало бы, он заговорил на совершенно таком же, как Жерве, заученном, но правильном английском языке:
— I'm general, sir… Lieutenant-general! I was bad wounded… I was relegated at the rear hospital… But my quality should be respected, sir!.. I hope what…[53]
— Я спрашиваю ваше имя! — не отвечая, повторил Жерве.
Пленный опустился на скамью, не отводя глаз от «англичанина».
— Но… Я — Кристоф Карл Дона-Шлодиен, сэр… Граф Дона-Шлодиен. Вы должны знать: мой дядя командовал в ту войну капером «Мёве». Я — действительно генерал-лейтенант; и я позволю себе надеяться…
Лев Николаевич, вместо ответа, повернулся к Родных.
— Товарищ комиссар, это — граф Дона-Шлодиен, генерал-лейтенант. Он принимает меня за англичанина… Пожалуй, лучше его не разубеждать… Алексей Иванович! Что с вами?
53
Я — генерал, сэр… Генерал-лейтенант! Я получил тяжелую рану… Направлен в тыловой госпиталь. Но мое звание заслуживает уважения, сэр!.. Я надеюсь, что…