Там были странные селения — чистенькие, не тронутые ни одним снарядом, но совсем пустые. Там были аккуратные хуторки в рощах, через которые «додж» проносился на полном газу, с рычаньем и воем, а Мандельштам и Мансуров через его борта, с автоматами наготове, зорко вглядывались в каждый дом, каждый немецкий «хоф»[60], каждый еще полупрозрачный по весне «буш» — куст. Там попадались городишки, где растерянные и хмурые люди в гражданской одежде разбирали кирпичные завалы под охраной наших солдат, и Лодя смотрел на этих людей с вопросом и жадным недоумением: «Они! Немцы!» Были перепутья, по сторонам которых беловолосые мальчишки и девчонки, стоя по ранжиру — маленькие на левом фланге, большие на правом, — кричали: «Брот! Брот!»[61] — и становилось совсем уж непонятно, что же нужно делать: жалеть этих голодных ребят или торжествовать? А как жалеть? Видел же он, Лодя, пустой мертвый Кировский проспект в сорок первом году и старика-мертвеца, притороченного к детским саночкам, и другого старика на таких же саночках у его ног: «Ничего, Катя… не плачь… Только бы город выстоял!..» Там, в Ленинграде, девчушкам Немазанниковым не у кого было выпрашивать «брот»…
А случалось, перед Лодей вдруг вставало с налета такое, что он весь холодел: это никогда не забудется. Это — навечно!
Выехав на одну большую поляну, Туркин притормозил резко, громко чертыхнувшись, а с ним это случалось редко. Поодаль от дороги на зеленом лужку виднелись три кое-как закиданные землей ямы. От ближней тошно пахло: из-под дерна торчала согнутая в колене нога в немецком солдатском ботинке. Холмик над второй провалился, размытый вешним дождем, вокруг него стояла желтая лужа. А дальнюю, мерзко похрюкивая, торопливо разрывали три худых щетинистых свиньи. И у самой большой из них над рылом угрожающе поднимались кверху круто загнутые желто-белые клыки…
Туркин бесшумно приоткрыл дверку. «Мансуров, видишь? Дикие… Что делают, гады? А ну, дай по ним…»
И Мансуров дал очередь. Свиньи с визгом умчались. Надолго ли?
— Смотри, старшина, не заехать бы куда… — проговорил матрос, когда эхо перестало откликаться. И Мандельштам — они всегда повторяли друг друга, как это эхо, — поддакнул: «Верно, Федя… Ближе к шоссе — вернее».
А в другом месте, прогрохотав по обширному, расчищенному, как хороший парк, сосновому бору, они вдруг вынеслись к щебеночной дороге, до отказа забитой испугавшим их беспорядочным людским множеством. От горизонта до горизонта текла тут по дороге нескончаемая человеческая река, и тревожным было то, что текла она не на запад, — наоборот, на восток… Туркин даже привстал, еще крепче вцепившись в баранку. Матросы в кузове привычно схватились за оружие. Но секунды спустя старшина вновь опустился на сиденье: «Гляди, Вересов, фрицев в плен гонят…»
В самом деле, по этой дороге было, очевидно, указано пересылать в тыл пленных: грязно-зеленоватые квадраты и прямоугольники их колонн хорошо были видны с пригорка. Их было много, тысячи и тысячи; такое множество, что Лодя нахмурился: редкие конвойные были совершенно незаметны среди них… «Разбегутся…»
Нет, немцы не разбегались. Они шли мимо подошедшего совсем к скрещенью дорог «доджа» — грязные, усталые, тощие и толстые, совсем мальчишки и обросшие рыжей щетиной немецкие дядьки… Одни, проходя, тупо и зло глядели на землю, на носки своих же ботинок; другие вскидывали глаза на «додж» и на всякий случай поднимали руки к околышам картузиков. Нашелся такой, который остановился на миг и по-шутовски — «Вот, мол, как дело странно обернулось, русс!» — развел перед Туркиным и Лодей руками: «Что я могу сделать, господа?»
Но тут Лодя перевел глаза за колонну, на луг по ту сторону шоссе и еще раз замер. На лугу тоже были люди; кто это? Их скопление не походило на колонны; оно походило на цыганский табор или бивуак средневековой армии. На лугу горели десятки костров; кое-где стояли какие-то странные маленькие автомашинки-инвалидки; на траве валялись колченогие велосипеды, обыкновенные и с моторчиками. Кто-то неподалеку варил на кострах варево в канистрах для бензина, в эмалированных тазах, даже в детской ванночке. Многие, не обращая внимания на пленных, что-то мастачили со своей обувью, внимательно исследовали швы снятой с плеч одежды. Вдали стояла зеленая палатка с красным крестом. Левее человек десять ребят — белых, черноволосых, рыжих — даже одна девчонка! — гоняли по траве консервную банку, как футбольный мяч… Три женщины, сидя на камне, кормили маленьких сосунов… А многие, очень многие — и мужчины и женщины, и подростки и старики, — подойдя к дорожному кювету, выстроились плотным рядом по той его стороне и смотрели на проходящих немцев. Немцы молча шагали мимо них, втягивая в плечи шеи по мере своего приближения. Туркин и матросы тоже смотрели на них, но в полном безмолвии. А эти — за кюветом — не молчали. Нет, они показывали на пленных пальцами. Они грозили им кулаками: «О, маладетта каналья!» — по-итальянски, «Нетво́ры прокле́нты!» — по-чешски, и: «Куда вы их ведете, русские? В яму их! Убейте их до последнего!» — по-французски… Ребята высовывали им языки. Женщины скрежетали зубами… Лодя сидел высоко в своей кабине; он не был немцем, но и у него холодок пополз по спине…