И когда он понял, что это было, его внезапно заколотила мелкая, непреодолимая дрожь. До него вдруг дошло впервые по-настоящему: так ведь и это же не сон. И это все — правда. Германия, Биберау, Ким Соломин, дяди-Женин китель в шкафу… И — все кончилось! И — победа! И — мир, мир, мир!
Ким Соломин не приехал сюда с Туркиным: он тут служил. Поэтому он явился только к обеду. За ним — это выглядело очень важно — немолодой солдат принес два огромных котелка и хлеб в не очень-то красивой, но чистейшей салфетке из офицерской кают-компании. В той салфетке было все необходимое: и ложки, и вилки, и один нож на двоих. Но пришедшие не проскользнули мимо фрау Трудэ, и она ринулась на них как коршун. «О майн Готт, найн, найн! Вир зинд хойтэ дох нихт меер им Криге… Гнедиге Геррен кённен гут шпайзен, хюбш шпайзен…»[67]
Шумя и ахая, она отобрала у солдата котелки и унесла их на кухню. Из кухни в комнаты и обратно, гремя грубыми ботинками — уж не на деревянной ли подошве? — заметалась Веснушчатая. С удивительной ловкостью и ни разу не повернувшись к Лоде и Киму лицом, она накрыла стол крепконакрахмаленной скатертью. Скатерть легла, как лист жести; по ее углам были не вышиты, а синей краской отпечатаны коронки и вензеля. Появились две тарелочки с сильно пахучей, не похожей на укроп, травкой, стеклянные подпорки для вилок и ножей… И атмосфера здорово сгустилась: они вдвоем, нахмурясь, сидели за этим непривычным столом, а Белоглазая — «Вюншен зи нох айн Тэллер Зуппе?», «О, вас вюншт нох дер юнгер Герр?»[68] — приносила из кухни, точно на смех, их честный армейский суп-густыш и пшенную кашу в красивых, белых с темно-синим чужих тарелках. И, каждый раз ставя тарелку на стол, она приседала, точно дело делала…
— Кимка, она что, больная?
— А ну их! — отмахнулся Ким. — П-п-погоди, п-п-перекуются…
Лодя терпел долго это «вюншен Зи», «хабен Зи». И вдруг его прорвало.
— Их бинн дир кайн ЗИ, хёрсг ду?[69] — сам для себя неожиданно и уже начисто забывая о правильной грамматике, окрысился он после одного из таких реверансов, — Ду золльст мих иммер ДУ нэннэн; ферштейст ДУ? Зи, зи, зи!..[70]
Тарелка чуть не выпала из девчонкиных рук. Широко открыв рот, она вытаращила на Лодю глаза так, что не только он, Кимка прыснул. В следующий миг ее уже не было в комнате. Издали донеслись непонятные восклицания, быстрый разговор… И редиску, нарезанную причудливыми звездочками, принесла уже фрау Трудэ: Лизелотта исчезла вовсе.
А потом за Кимом Соломиным — за сержантом Соломиным! — пришли: испортилась передвижка. Лодя снова остался один. В окно текли счастливые звуки со двора: там теперь наперебой старалось несколько баянов, пело много голосов. Наверное, там установили радио: кто-то взволнованно, горячо говорил не умолкая. Так хотелось высунуть нос на улицу, пойти туда, к своим; но кто знал, когда позовут и его?
Подумав, мальчик достал из чемодана бумагу и химический карандаш — написать дяде Васе Коку, ведь полевая почта, наверное, и тут есть?
Сев за этот немецкий стол, пустой и холодный, он писал медленно, раздумывая. Он представлял себе, как однажды утром старый матрос найдет его письмо — военное, без марки — в сеничках на подоконнике, рядом с большой жестянкой, где лежат ветошки; как, надев очки, он будет вчитываться в каждую строку; как, дочитав до конца, станет смотреть в окно с равнодушным видом… А потом засунет конверт в карман бушлата и понесет на «Голубчик». И уж там придется все, что Лодя сейчас напишет, выслушать и Насте Костиной и кочегару Анне Степановне… И, хотя и у Насти, и у Анны Степановны своих забот выше носа, они будут ахать, где нужно, отчасти потому, что иначе старик обидится, отчасти же по той причине, что очень хорошие они обе; и Лодя их любит, и они его, должно быть, тоже…
Нет, кое-как тут не напишешь: дома, вечером, письмо будет прочитано еще раз, потом аккуратно свернуто и уложено в ту китайскую шкатулочку, в которой дядя Вася хранит свой самый мелкий модельный инструмент… Выниматься оттуда, из особого отделения под крышкой, оно будет только при чрезвычайных случаях.
Высунув по вечной своей привычке кончик языка — Лодя примерился и начал:
«Дядя Вася!
В данный момент я сижу в немецком помещичьем имении Биберау, юго-западнее Берлина, и поздравляю Вас с победой…»
Затем он остановился: за спиной его послышалось какое-то движение. Он обернулся: «Кто там?»
67
О господи, нет, нет… Мы же теперь уже не на войне… Уважаемые господа могут хорошо покушать, красиво покушать…»