Белобрысая Лизелотта не решалась войти, но, приоткрыв щелку, стоя за порогом, она, не говоря ни слова, делала ему странные знаки. Она манила его пальцем, точно звала к себе. Все больше удивляясь, он смотрел на ее веснушчатое светлоглазое личико: никогда не подумал бы, что это немка, — девчонка, как все… Стоит худенькая, в сером платьице, коротко стриженная… Потому что нет косы, не поймешь, сколько ей лет, хотя и девчонка. И пальцем манит…
Он открыл уже рот, чтобы спросить, что нужно, когда она — «Пс-с-т! Штилль швайген!»[71] — приложила этот же самый палец к губам.
Наверное, по правилам этого не следовало бы делать, но он встал и пошел к ней.
Она сразу же взяла его за руку маленькой горячей рукой и — «Комм! Комм мит!»[72] — потянула за собой. В конце коридора была низенькая дверца; девчонка на цыпочках миновала ее. За дверью слышалось негромкое, но очень понятное посапыванье; фрау Трудэ — «шлиф» — спала…
Через какую-то заднюю дверцу за кухней они — «Комм мит… Линкс! Йетцт — герадэ… П-с-с-т»[73] — они выбрались в сад за домом. Как странно: тащит его куда-то, как Гретель Гензеля на картинке к сказкам Гримм… И ботинки такие же, как там, и похожие грубошерстные длинные белые чулки на нескладных ногах.
Только голова не сказочная, стриженая — в сказках такие могли быть только у дурочек и замарашек…
Совсем рядом с домом в парке оказался пруд, видимо, большой, извилистый, длинный, того конца не рассмотреть. Между нерусских, незнакомых кустов она провела его к берегу. Там на спокойной, мертвой какой-то воде чуть покачивалась беленькая игрушечная пристань, довольно красивая, с хрупкими перильцами. Лодок около нее не было. Пруд между затейливо рассаженных плакучих ив извивался живописно, как у нас на Елагином острове. Он выглядел еще холодным, темным… «Комм, комм дох!..»
Смешно и странно: на перилах был укреплен маленький ларчик, ящичек. Белобровая знала, как он открывается. Она извлекла из него совсем уж неожиданную вещь — колокольчик на деревянной ручке, какие бывают на собраниях у председателей. Держа его в худенькой руке, она уставилась Лоде прямо в глаза с совершенно непонятным выражением — пристально и строго, точно хотела без слов сказать ему что-то очень важное, точно требовала, чтобы он ее понял.
Потом чуть заметная искорка промелькнула где-то в ее зрачках.
— Нун, ду! — проговорила девчонка, настойчиво подчеркивая это самое его «ду», «ты». — Шау маль инс Вассер… Вилльст нихт?[74]
Легко перегнувшись через перила, она потрясла своим колокольчиком низко над водой. Раздался тонкий металлический звон. И в тот же миг — Лодя даже отшатнулся от неожиданности — с десяток темных быстрых теней вынырнули из темноты на освещенное пространство там, в воде. Крупные рыбины точно торпеды закружились, заметались в глубине. Поблескивая боками, они сталкивались, расходились, возвращались опять, точно ожидая и требуя чего-то… Потом, не дождавшись, разочарованные, они отошли в сторону и замерли, вися над дном, огорченно шевеля плавниками и жабрами.
Нелепая девочка стояла неподвижно и безмолвно, как маленькая колдунья, зажав ненужный колокольчик в кулачке. Веснушчатая мордочка ее утратила остренькое кунье выражение, вдруг похорошела, стала задумчивой и печальной.
— Ум ферцайунг, Фише! — разведя в стороны руками, проговорила она в следующий миг, отвешивая пруду и рыбам церемонный, как в театре, поклон. — Кайн Брод… Кайн Флайш… Кайн Футтер… Унд дер ганце Вельт — унглюклих! — она покачала белой головой. — О, думме, думме Фише! Ир зайт ви ди Лойте… Вас ферштэен зи? Нихтс![75]
Она подняла глаза на Лодю и как будто удивилась, что он тут стоит. «Хальт, ду!»[76] — строго протянула она ему колокольчик и медленно, так, как если бы и верно около никого не было, точно лунатик, ушла между кустов к дому.
Лодя, недоумевая, постоял немного с колокольчиком в руке: он не знал, что подумать. Потом, стараясь не шуметь, он положил звоночек на место, прикрыл ящик и тоже пошел домой. Он шел шаг за шагом, и губы его шевелились. Как же так? Что она сказала? «Весь мир несчастлив»? Разве это правда? Разве это уже не кончилось? Разве тот шум, который доносится и сюда, в тихие кусты биберауского парка, со двора, с плаца, не дышит великой радостью, несказанным счастьем? И разве их счастье — счастье Лоди Вересова, счастье дяди Жени Слепня, счастье Кима Соломина и старшины Туркина, и Мансурова с Мандельштамом, счастье всех советских людей, и того негра на далекой восточнопрусской дороге, и той девушки в красной юбке, — разве оно несправедливо?
75
Прошу прощения, рыбы! Хлеба нет… Мяса нет… Корма нет… И весь мир так несчастен… Ах, глупые, глупые рыбы! Вы — как люди. Что вы понимаете? Ничего!