А ведь далеко в прошлом те времена, и мы живем. И все бездны остались позади, потому что через них были проложены прочные мосты. Кто их проложил? Мы с тобой — партия. И самый глубокий мрак рассеивался неизменно, как только его прорезывал острый и ясный луч предвидения, и это предвидение, этот свет направляла вперед партия. Будь спокоен, Федченко! Впереди — трудные времена, может быть, — труднейшие из всех. Но ведь и наша страна, наш народ выросли за это время. Мы уверены в будущем, потому что мы помним и знаем прошлое, то прошлое, которое мы прожили еще с Лениным, которое было нашей молодостью, нашей верой, нашей жизнью. Будь крепок духом, Гриша, ты старый большевик. Нужно, чтобы твоей твердости, твоего опыта, твоей уверенности хватило не на тебя одного — на младших. Они смотрят на тебя — ветерана гражданской войны. Они верят тебе; так смотрят на бывалого командира младшие воины на фронте. И мы знаем — ты не дрогнешь. Ты не подведешь ни нас, ни их!»
Да, если бы не эти звонки, было бы труднее. И только один человек не назвал сегодня телефонной барышне номер директорского кабинета «Дюфура». Ни разу не позвонила жена, Дуся. И это тоже было не плохо, а хорошо. Дай, как говорится, бог всем молодым таких жен, как его Дуся. Ни слова не спросила — что, как, когда утром примчалась за ним заводская машина, не разахалась, не вздохнула лишнего раза… Быстро, как двадцать два года назад, собрала на всякий случай какую-то еду, положила в старый (не больно-то директорский; упрекали уже, и собирался сменить, да вот теперь и так осталось…) кожаный портфель, сказала уже у двери: «Гришенька, я у Фени буду. Ежели что… туда звони…» — и только. И больше не надо ничего, потому что не впервой она провожала его так и не впервой встречались они, когда гроза проносилась, и вот тогда уже можно было признаться друг другу в пережитом. А сейчас? А сейчас: «Ты смотри, не волнуйся лишнее, Григорий Николаевич… Сам знаешь: все хорошо будет…»
Ох, умела, научилась за четыре с лишним десятка лет рабочая жена говорить такие успокоительные слова. Слова как слова, а веришь. Потому веришь, что ей-то потяжелее, чем ему. Один — летчик-истребитель, наверное, давно в бою. Другой… Ждали своего подполковника в отпуск, а вот теперь.. А ей-то (да и ему самому тоже!) какие они истребители, какие подполковники. Им-то они — ребята, как двадцать, как двадцать пять, как тридцать лет назад. Где они теперь, эти ребята? Где, Дуся, мать?
Такой вопрос задавал себе в те минуты не один только Григорий Николаевич.
В Москве, на Могильцевском переулке, Ира Краснопольская с того мгновения, как Петра Лавровича увезла наркоматовская машина, потрясенная случившимся, не отходила от телефона. В сотый, в тысячный раз пыталась она вызвать то Дедино, то Берново, то Марьино. Нет! Нигде нет!
Летчик-истребитель Евгений Федченко, над которым она смеялась, которого была сто, тысячу раз недостойна, этот летчик исчез, точно подхваченный вихрем. Где он был теперь? И что ей надо теперь делать? Хотя бы на одну краткую, совсем крошечную, минутку увидеть его обожженное загаром лицо, его растерянный и смеющийся взгляд, милые оспинки на упрямом носу, посоветоваться с ним, услышать его взволнованное «Ирина Петровна!» «Где он, мама? Где?»
Но искать Евгения Федченко было уже поздно. Всё взвихрилось, всё изменилось вокруг, всё стало неузнаваемым.
По московским, ленинградским, киевским, ростовским улицам в тот день уже бежали во все концы торопливые, озабоченные мальчуганы-курьеры и женщины с пачками военкоматовских повесток в руках. Тысячи мужчин — и совсем молодых и постарше — шли с особенным, непередаваемым выражением лиц навстречу им, в двери военных комиссариатов.
В тысячах домов уже прощались. Десятки тысяч женщин уже часами смотрели — кто из окна, кто с холмика за деревней — в ту сторону, куда ушел брат, муж, сын.
На улицах столицы трамваи останавливались вдруг в самых неожиданных местах, потому что то там, то здесь на рельсы внезапно въезжал грузовик, окрашенный в зеленую краску, с зенитной пушкой на платформе. Командиры, сойдя с него, закидывая головы, начинали не торопясь осматривать крыши окрестных домов.
И вожатые не звонили им: «Давайте дорогу!». Вожатые покорно снимали ключи с контроллеров и откидывались на сиденьях. Что же звонить понапрасну, если рельсы мира пересекла война?
Так было везде, всюду.
В дагестанских аулах молодые джигиты прощались с отцами у глинобитных оград. Могучие, плечистые поморы за Мурманском, грохоча пудовыми бахилами[20], всходили по шатким сходням на палубы карбасов[21], чтобы за сотни километров плыть на ближайший призывной пункт.