1) Диалогическая «анонимность» платоновских текстов не позволяет гарантированно доказать правильность догматического подхода (соответственно, эта правильность будет доказана только в том случае, если будут найдены подтверждающие ее авторские заявления Платона).
2) Диалогическая «анонимность» платоновских текстов не позволяет допустить даже гипотетическое правдоподобие догматического подхода (соответственно, он впервые станет гипотетически правдоподобным только в том случае, если будут найдены подтверждающие его авторские заявления Платона).
С первым тезисом я мог бы согласиться, для второго я не вижу никаких оснований. Совершенно непонятно, почему догматизм впервые становится всего лишь допустимой и вероятной гипотезой только в случае обнаружения подтверждающих его слов Платона, особенно если именно такого рода открытие, по мнению самого Корлетта, должно было бы фальсифицировать «сократическую интерпретацию» и тем самым верифицировать догматическую. Я не исключаю, что Корлетт просто не очень отчетливо различает эти два тезиса и ошибочно представляет фактор, который мог бы стать решающим доказательством в пользу догматизма, как фактор, способный сделать его всего-навсего теоретически допустимым. Но вполне очевидно, что гипотезы можно считать вероятными и правдоподобными, даже если они не являются окончательно доказанными. Это вытекает просто из логического смысла самого понятия «гипотезы» как рационально мотивированного предположения, чья окончательная истинность или ложность остается неясной.
С другой стороны, в работе Корлетта можно встретить ряд мест, в которых он все же фактически признает, что отрицать правомерность атрибуции каких бы то ни было философских позиций самому Платону, исходя просто из диалогического характера текста, и одновременно приписывать ему те или иные авторские намерения значит впадать в противоречие. Во-первых, именно с этой точки зрения Корлетт критикует представителей диалогического (или драматического) подхода, совершенно справедливо замечая: «…если по уже перечисленным причинам чрезвычайно трудно установить взгляды Платона, то столь же трудно выяснить, каковы были его намерения при написании драматических диалогов»[46]. Во-вторых, свою собственную «сократическую интерпретацию» Корлетт основывает не только на общей апелляции к диалогической форме как таковой, но и на конкретном анализе тех высказываний платоновского Сократа, в которых раскрывается суть его философского метода[47]. В таком случае, исходя из гиперкритических установок самого Корлетта, нам следует поставить вопрос: на каком основании мы вообще можем приписывать самому Платону согласие с содержанием этих высказываний?
Надо отдать должное Корлетту — он сам формулирует эту проблему: «Можно было бы также возразить, что сократическая интерпретация, вопреки попыткам дифференцировать ее от догматической интерпретации, сама является догматической. Ибо она приписывает Платону приверженность сократическому методу практикования философии, как он был в общих чертах описан выше. На самом деле это делает сократическую интерпретацию догматической, хотя и в том смысле, что она приписывает Платону другую совокупность убеждений, чем догматическая интерпретация»[48]. Но вот предложенное им решение этой проблемы, на мой взгляд, трудно назвать удовлетворительным: «Однако, это возражение против сократической интерпретации неубедительно, и по следующей причине. Есть значительная разница между приписыванием Платону методологических взглядов (в частности, сократического метода) согласно сократической интерпретации, и догматической интерпретацией, приписывающей Платону не только методологию сократического метода, но всю совокупность воззрений, доктрин и теорий, касающихся метафизики, эпистемологии, политики, этики и т. п. В худшем случае сократическая интерпретация „догматична“ минимальным образом, когда она приписывает Платону взгляды, вытекающие из стандартной трактовки сократического метода, и ничего более. Но это очень сильно отличается от того, что приписывается Платону догматической интерпретацией. Ибо в этой герменевтической традиции Платону приписывается не только сократический метод, но все, начиная от теории идей до целой системы мысли. Поэтому, даже если в утверждении, что атрибуция сократического метода Платону в соответствии с сократической интерпретацией догматична, есть смысл, отсюда все равно не следует, что такая методологическая атрибуция Платону неоправданна в том же смысле, в каком проблематично приписывание Платону как того же самого методологического воззрения, так и гораздо более широкого спектра взглядов согласно догматической интерпретации»[49]. Очевидно, что единственный контраргумент, несколько раз сформулированный Корлеттом в этом довольно многословном пассаже, сводится к тому, что догматическая интерпретация приписывает самому Платону множество конкретных философских концепций, касающихся самых разных вопросов, а сократическая — только определенный философский метод. Другими словами, все различия между ними касаются лишь «объема» утверждений, которые приписываются автору. Но ведь ясно, что, с точки зрения радикального антидогматизма, исповедуемого самим Корлеттом, проблема заключается вовсе не в том, приписываем ли мы Платону большинство высказываний Сократа (а также других протагонистов) или лишь их незначительную часть, а в том, на каком основании при отсутствии авторских заявлений на сей счет мы можем считать, что у нас вообще есть хоть какое-то право делать это во всех возможных случаях, т. е. в том числе и тогда, когда речь идет о сократическом методе философствования. И на этот последний вопрос Корлетт так и не дает ответа.
46
Corlett J.A.,
48
49