На мой собственный взгляд, таким основанием, лежащим в основе догматического подхода, является просто то обстоятельство, что в платоновских диалогах, несмотря на все имеющиеся в них противоречия, мы сталкиваемся с устойчиво повторяющимися концепциями и аргументами, совокупность которых вполне позволяет установить, по крайней мере, базовое содержание выражающегося в них философского мировоззрения[50]. Разумеется, это не значит, что их можно свести к какой-либо непротиворечивой и до конца продуманной догматической системе; и, конечно, речь не идет о том, чтобы отрицать сущностно исследовательский характер, присущий платоновским диалогам. Но, как мне представляется, это исследование всегда ведется в достаточно определенных рамках, которые являются, собственно, рамками как раз данного мировоззрения[51]. В такой ситуации предположение, что оно отражает взгляды самого автора, выглядит очень правдоподобно и вполне естественно. Безусловно, с учетом «анонимности» платоновских текстов это предположение по определению является гипотезой, а не чем-то аподиктически достоверным. Но, во-первых, существенно то, что нам вовсе не нужны авторские декларации Платона просто для того, чтобы считать такую гипотезу вероятной и допустимой — они были бы нужны лишь для того, чтобы ее окончательно доказать. А, во-вторых, все альтернативные гипотезы относительно смысла диалогической формы и правильных методов интерпретации платоновских диалогов находятся ничуть не в лучшем положении. Возможно, их положение даже хуже, что я и попытаюсь показать в дальнейшем применительно к диалогическому догматизму.
Как уже упоминалось, диалогический подход не обязательно приводит к радикальному антидогматизму, т. е. к абсолютному отрицанию какой бы то ни было возможности установить философские взгляды Платона. Тем не менее, поскольку он предполагает принципиальную недопустимость mouthpiece theory, на практике диалогизм вполне единодушен с антидогматизмом в признании того, что уже сама диалогическая форма текста не позволяет напрямую приписывать Платону конкретные аргументы и концепции, содержащиеся в его диалогах[52]. И вот уже на этом фоне диалогический догматизм признает возможность реконструировать точку зрения Платона, в том числе — и его отношение к обсуждаемым в диалоге философским вопросам, исходя из текста диалога в целом, т. е. с учетом всех его литературных аспектов и драматических намерений автора. На мой взгляд, подобный метод интерпретации приводит к целому ряду существенных трудностей. Выше уже отмечалась связанная с ним фундаментальная проблема: если диалогизм платоновских текстов делает непрозрачной философскую позицию автора, то и о его драматических намерениях приходится утверждать то же самое. Но дело не только в этом. Дополнительная трудность, присущая именно диалогическому догматизму, заключается в том, что, если в случае с философским содержанием диалогов мы имеем дело с эксплицитными данными текста, которые сами по себе поддаются четкой идентификации, и проблема заключается лишь в правомерности их дальнейшей атрибуции самому Платону, то в случае с предполагаемыми авторскими намерениями и мотивами речь идет скорее о гипотетических факторах, которые сами по себе носят внетекстуальный характер. Разумеется, исследователь, уже верящий в наличие определенных драматических намерений, стоящих за текстом того или иного диалога, в дальнейшем может обнаружить их признаки и в самом тексте, но само допущение, что соответствующие элементы текста вообще нужно интерпретировать в свете именно таких намерений, может носить лишь априорный характер. Это вытекает просто из того обстоятельства, что литературные и драматические элементы диалога, в которых при этом и предлагается усматривать проявление авторской позиции, по определению гораздо более неоднозначны, чем логические аргументы и абстрактные понятия. Если в случае с последними мы всегда можем попытаться понять, что́ именно имеется в виду, ориентируясь просто на базовые принципы филологической критики текста и правила формальной логики, то при ответе на вопрос, зачем Платон использует тот или иной литературный прием или изображает ту или иную драматическую ситуацию, изначально совершенно неясно, к каким объективным критериям мы вообще могли бы апеллировать. Остается лишь исследовательская интуиция, а она носит, разумеется, субъективный характер[53]. На практике это приводит к тому, что множество исследователей, с ригористической придирчивостью обвиняющих традиционный догматизм в необоснованном приписывании самому Платону концепций, извлекаемых все-таки из его собственных текстов, не находят ничего недопустимого в том, чтобы без малейших колебаний приписывать ему существенно различные драматические мотивы, извлекаемые, честно говоря, неизвестно откуда. Другими словами, диалогический догматизм, на мой взгляд, приводит к разгулу исследовательской фантазии и полному методологическому произволу. Я хотел бы проиллюстрировать эту ситуацию на примере нескольких диалогических интерпретаций одного и того же платоновского текста, а именно — диалога Горгий.
50
Ср., напр., Beversluis J., «A Defence of Dogmatism in the Interpretation of Plato»… p. 99–100, где приводится, как мне кажется, в целом убедительный, хотя и не претендующий на исчерпывающую полноту список базовых убеждений самого Платона из десяти пунктов: 1)Не стоит жить, не подвергая жизнь философскому исследованию; 2) Не следует воздавать злом за зло; 3) Люди совершают зло недобровольно и вследствие неведения; 4) Душа важнее тела, и забота о душе — важнее всего; 5) Лучше претерпеть несправедливость, чем совершить ее; 6) При поиске определения любого морального понятия следует искать общую характеристику, объединяющую все подпадающие под него частные случаи, а не просто приводить отдельные примеры из их числа; 7) Справедливый человек счастливее несправедливого; 8) Существует аналогия между нравственностью и искусством; 9) Нельзя обладать одной добродетелью, не обладая всеми другими, в силу т. н. «единства добродетелей»; 10) Эсхатологические мифы из
51
Например, на мой взгляд, довольно очевидно, что метафизическая и онтологическая проблематика, в принципе обсуждаемая в диалогах Платона, — это проблематика, изначально мыслимая в рамках именно идеалистической метафизики, основанной на противопоставлении истинно сущего и становления и предполагающей существование идей; и мы не найдем ни одного платоновского диалога, в котором аналогичным образом обсуждались бы, к примеру, проблемы, связанные с материалистическим атомизмом в духе Левкиппа и Демокрита. Точно так же мы не найдем диалога, в котором Сократ или другой протагонист от начала до конца отстаивал бы тезис, что душа смертна или что справедливость вредна для самого справедливого агента и т. п. Уже из этого обстоятельства можно с большой вероятностью заключить,
52
Ср., напр., цитату из Чарльза Кана (Kahn С.Н.,
53
Показательной в этом отношении мне представляется позиция Джерадьда Пресса. Пресс исходит из различения между «поверхностью» (surface, foreground) диалога, к которой относится эксплицитная философская аргументация собеседников, и его «фоном» (background), который включает в себя, в частности, неявные драматические намерения Платона, побуждающие его вкладывать в уста персонажей эту аргументацию (Press G.A.,