Именно из таких методологических допущений и исходит в своей интерпретации Платона Джон Купер[60]. В работе «Сократ и Платон в платоновском Горгии»[61] он применяет их к тексту Горгия, сосредоточиваясь прежде всего на беседе Сократа с Калликлом[62]. По мнению Купера, имморалистическая позиция Калликла, традиционно рассматривавшаяся исключительно как объект платоновской критики, на самом деле в некоторых моментах предвосхищает более поздние морально-психологические теории, сформулированные в Государстве[63] и казавшиеся самому Платону более убедительными, чем сократическая моральная психология, которой по-прежнему придерживается в Горгии платоновский Сократ[64]. Поэтому беседа Сократа с Калликлом, в ходе которой Сократ использует в конечном счете неубедительную аргументацию, на самом деле призвана побудить читателя вовсе не встать на его сторону, а скорее поставить под сомнение традиционные сократические представления о моральной психологии: «Я полагаю, что нам следует рассматривать Платона в Горгии как уже признающего и привлекающего внимание к слабостям — сомнительным моментам — в „сократической“ моральной психологии, которые необходимо побороть (и, предположительно, исправить в том направлении, на которое нам указывает дискуссия с Калликлом), если предпринятая Сократом ответная защита справедливости и справедливой жизни в конечном счете должна быть успешно завершена — чего определенно не происходит в Горгии. Таким образом, важная часть философской информации, сообщаемой в этом диалоге автором его читателям… состоит в том, что эти слабости, эти сомнительные моменты существуют и требуют внимания. Поэтому Сократ не говорит в этом диалоге просто и напрямую от лица Платона»[65].
В данном случае меня интересует не столько содержательная правильность или неправильность предложенного Купером прочтения Горгия[66], сколько его методологические предпосылки. Здесь мы имеем дело с явным примером того, как в контексте диалогического подхода недостатки аргументации протагониста рассматриваются как сознательно используемый автором драматический прием, с одной стороны привлекающий внимание читателя к определенным философским проблемам, а с другой — позволяющий сделать вывод, что сам автор, судя по всему, точку зрения протагониста не разделяет. Именно таким образом мы устанавливаем, пусть и опосредованно, философскую позицию самого Платона; например, в данном случае, она состоит в том, что, по-видимому, уже в Горгии он дистанцируется от сократической моральной психологии, хотя окончательно ясно это станет только в Государстве. На мой взгляд, этот конкретный пример диалогической интерпретации методологически уязвим уже потому, что он существенно зависим от результатов традиционного догматического подхода и тем самым предполагает, что в некоторых случаях последний может быть вполне правомерен. Дело не только в том, что «слабости» и «сомнительные моменты» в аргументации Сократа, допущение которых является необходимой предпосылкой интерпретации Купера, лучше всего могут быть выявлены, если мы хотя бы на время перестанем читать диалог «как целое» и обратимся к конкретному логическому анализу отдельных высказываний протагониста, вычленяя их из диалогического контекста. Помимо этого, гипотеза Купера основана на признании традиционных догматических представлений об эволюции морально-психологических взглядов Платона, а также на имплицитном допущении того, что Государство, где новые и более удовлетворительные морально-психологические теории вкладываются в уста Сократа как ведущего персонажа диалога, по-видимому, следует читать с традиционных догматических позиций, т. е. в частности — исходя из mouthpiece theory[67], которую, тем не менее, нам предлагается отвергнуть в случае с Горгием. Но если подход Купера действительно не предполагает тотального отрицания традиционного догматизма, тогда следовало бы предварительно объяснить, в каких именно случаях его следует отвергать, а в каких — нет, и почему.
61
Cooper J.М., «Socrates and Plato in Plato’s
62
Стоит напомнить, что в
64
Различение между сократической моральной психологией «ранних» диалогов и платоновской моральной психологией, представленной в текстах Платона, начиная со «среднего» периода, является довольно традиционным представлением, выработанным в контексте догматического эволюционизма. В общих чертах оно сводится к тому, что сократическая моральная психология характеризуется интеллектуализмом, т. е. редуцирует всю психологическую активность агента к суждениям разума, всегда стремящегося к благу и потому способного совершать зло исключительно в результате чисто рациональной ошибки, а, значит, недобровольно, тогда как платоновская моральная психология предусматривает существование иррациональных начал души, которые могут вступать в конфликт с разумным началом и одерживать над ним верх, что делает возможным осознанное совершение зла или ситуацию так называемой «невоздержности» (άκρασία). В связи с этой проблематикой см., напр.: «
65
Cooper J.M., «Socrates and Plato in Plato’s
66
Наиболее очевидный аргумент против него заключается, разумеется, в том, что некоторое предвосхищение более поздней моральной психологии в духе
67
Ср.