Еще одно затруднение, вытекающее, на мой взгляд, из диалогического подхода, связано с тем типом авторской стратегии по отношению к читателю, который он приписывает Платону. Все диалогические интерпретации, если они не носят радикально скептический или антидогматический характер, как правило исходят из того, что Платон пишет диалоги, чтобы донести до читателя вполне определенную мысль, пусть даже и не являющуюся абстрактной философской концепцией, или вызвать у него вполне определенную реакцию на разыгравшуюся перед его взором интеллектуальную драму. Например, тот же Горгий написан Платоном вовсе не для того, чтобы устами Сократа обосновать и защитить разделяемые самим автором позитивные нравственные убеждения, как «необоснованно» полагают догматики, а, к примеру, для того, чтобы читатель убедился в проблематичности сократической моральной психологии или в том, что сократическая нравственность имеет свои основания в моральном чувстве, а не рациональном дискурсе и т. n. Но для решения этих содержательно конкретных и при этом достаточно сложных задач Платон почему-то использует весьма неочевидные средства. Например, он не пишет диалог, в котором вся эта проблематика (неудовлетворительность сократической моральной психологии, существование общечеловеческого морального чувства и т. д.) была бы главным и эксплицитным предметом изображенной в нем философской дискуссии. Вместо этого он пишет текст, где на самом деле интересующие его задачи решаются лишь опосредованно, т. е. не столько через эксплицитное содержание высказываний персонажей, сколько через предполагаемую драматическую функцию этих высказываний и другие по определению неоднозначные драматические приемы, на основании которых читатель тем не менее должен каким-то образом прийти ко вполне однозначным выводам, предусмотренным автором. Осмысленность и эффективность подобной авторской стратегии лично у меня вызывает большие сомнения. Может ли автор, пытающийся довести до читателя свою позицию столь опосредованным и неочевидным образом, в принципе рассчитывать на то, что он будет адекватно понят? Во всяком случае, история интерпретации платоновского корпуса вплоть до второй половины двадцатого века показывает, что, если Платон действительно исходил из тех установок, которые приписывает ему диалогический подход, то понят он не был[75]. Следствием диалогической интерпретации является, таким образом, не только несколько забавная претензия его сторонников на то, что они первыми по-настоящему поняли Платона[76], но и представление о самом Платоне как об образцово неуклюжем авторе, добивавшемся понимания со стороны читателей такими способами, которые это понимание скорее исключают.
Более того, сосредоточение на драматическом смысле диалога как главном элементе его содержания, наиболее важном для самого автора, зачастую приводит сторонников диалогического подхода к фактическому игнорированию всей концептуальной и логической сложности сформулированных Платоном теорий и аргументов[77]. Все они учитываются лишь в той степени, в какой якобы выражают тот или иной драматический замысел, приписываемый автору интерпретатором, но уже не являются значимыми как таковые. Результатом такого подхода, на мой взгляд, часто оказывается вовсе не обогащение нашего понимания Платона, к которому, казалось бы, должно привести комплексное восприятие диалога как «целого», а, напротив, существенная банализация смысла платоновских текстов. В качестве примера такой банализации я бы привел высказывания Ариети, касающиеся «подлинного» драматического смысла диалога Критон. Исходя из общего утверждения, что Платон «пишет драматические сочинения… чья цель главным образом в том, чтобы вдохновлять… на вступление в жизнь разума, на практикование философии с другими людьми, а не с мертвыми или даже оживленными текстами…»[78], Ариети так характеризует «вдохновляющий» эффект, который, по его мнению, должен производить на читателя Критон: «На мой взгляд, что здесь важно, так это драма, а не аргументы, хотя, безусловно, аргументы должны быть поняты для уяснения драматического смысла… Большинство научных исследований этого диалога касаются вопроса, верны ли аргументы воображаемых Законов[79] или нет. Но мне не кажется, что аргументы Законов имеют центральное значение для того, чему учит данный диалог. Вопрос не в их истинности или обоснованности. Что важно в пьесе, так это то, что персонаж Сократа не может их опровергнуть, что Сократ верит, будто это лучшие из доступных ему аргументов… драма показывает, как он действует, исходя из наилучших аргументов, которыми он располагает на момент принятия решения. И в этом состоит пафос и драматический смысл диалога: разумный человек, сколь бы напряженной и беспокоящей ни была ситуация, принимает решение — даже в вопросе своей собственной жизни и смерти — исходя из наилучшего рационального аргумента, который у него есть на момент принятия решения. В этом смысл диалога и для истинности этого смысла неважно, находят ли исследователи пробелы в аргументах Сократа»[80]. Дело не в том, прав ли Ариети в своем понимании драматического смысла Критона. Я вовсе не склонен отрицать, что многие диалогические интерпретации обладают известным интуитивным правдоподобием, и, с этой точки зрения, данное прочтение представляется мне в принципе допустимым, хотя я не вижу никаких рациональных критериев, которые теоретически позволяли бы однозначно подтвердить или отвергнуть его — особенно с учетом альтернативных прочтений, вполне возможных в контексте диалогического подхода. Проблема скорее в изначальном убеждении Ариети, что вычитанный им из Критона драматический смысл важнее — судя по всему, и для автора, и для читателя — чем содержание и логическая правильность имеющейся в этом диалоге философской аргументации («что здесь важно, так это драма, а не аргументы»), которую, если и стоит анализировать, то, видимо, преимущественно «для уяснения драматического смысла». Не очевидно ли, однако, что этот якобы столь значимый драматический смысл настолько элементарен, что его можно сформулировать буквально в двух предложениях, чего никак не скажешь о гораздо более богатой и содержательной философской аргументации этого диалога? И если сам Платон действительно подчиняет философский план своих текстов такого рода драматическим эффектам, не означает ли это, что он использует интересные, сложные, интеллектуально изощренные средства для достижения сравнительно тривиальных целей?
75
Исключение можно было бы усмотреть в античной скептической интерпретации Платона; однако, выше (примеч. 33) было показано, что даже она не ставила под сомнение mouthpiece theory, а скорее основывалась на ней.
76
Однако, даже если допустить правоту диалогического подхода, единственное, что он позволяет понять, — это в лучшем случае общие методологические установки Платона, носящие негативный характер, т. е., например, что Платон пишет диалоги
77
Справедливости ради надо заметить, что среди сторонников драматического подхода есть и такие, которые признают необходимость систематического логического анализа при интерпретации платоновских диалогов (ср., например, Press G.A.,
78
Ср. Arieti J.A., «How То Read a Platonic Dialogue»,
79
Имеется в виду
80
Arieti J.A., «How То Read a Platonic Dialogue»… p. 122–123: In my view, what matters here is the drama — not the arguments — though to be sure the arguments need to be understood to grasp the dramatic point… Most of the scholarship on this dialogue deals with the question of whether the arguments of the imaginary Laws are valid or not. But the arguments of the Laws don’t seem to me to be the heart of the dialogue’s teaching. Their truth or validity is not the issue. What matters in the play is that the character Socrates cannot refute them, that Socrates believes them to be the best arguments available… the drama shows him acting on the basis of the best argument he has at the moment when he has to make his decision. And here lies the inspirational and dramatic point of the dialogue: a person of the mind, no matter how stressful and unnerving the situation, decides — even in matters of his own life and death — on the basis of the best rational argument that he has at the moment when he must decide. This is the point of the dialogue, and it does not matter whether scholars find loopholes in Socrates’ arguments for this point to be true.